Никто никуда не летит

– Так ты ничего не добьёшься. – Бард уверен в своей правоте. Уверен в правоте, печален и отстранён. Стоит, привалившись плечом к окну, созерцает Полис, щурится от мягкого подкупольного света. Резать глаза этот свет не способен. Адаптирован специально. Здоровьесберегающая технология. Но Барду не нравится. – Нельзя убедить людей, что самое лучшее в жизни им померещилось. Они знают правду, Тесей. Своим сердцем знают. Тесей тоже смотрит на Полис – уменьшенный, мерцающий, приятно подконтрольный от первого до последнего квадратика голограммы. Мог бы сказать: ты ошибаешься, Бард. Тебе стоило бы посмотреть на них своими глазами, чтобы ты убедился. Стоило бы выйти на улицы. Единственное, что напоминает о недавних беспорядках – редкие осколки витрин, прибившиеся к бордюрам; их роботы-уборщики не смели, просто не успели, и теперь земля Полиса поблескивает в крошечных гранях крохотных стёклышек. А больше – ничего. Он мог бы сказать: у меня уже получилось, Бард. Но это была бы ложь. Почти. Получилось – почти. Они начали с самых внушаемых. С тех, кому всё равно, за кем идти и кому верить. С тех, кто составляет семьдесят процентов любого социума. Он мог бы возразить, что Бард всегда переоценивал человеческое сердце и недооценивал человеческие глупость, наивность, животное стремление упростить себе жизнь. Человек велик, Бард. В этом ты прав. Но ещё человек прост и управляем. Тесей много мог бы сказать, но он устал. Поэтому только произносит, не отрывая взгляд от своего настольного Полиса. – Посмотрим. У него теперь постоянно трясутся руки. Он смотрит на них, пытаясь взять под контроль, и чувствует себя снова каким-то пятилеткой, неспособным выдать на бардовской гитаре ни одного приличного аккорда. Бард вещал что-то про мелкую моторику и её связь с интеллектом. Бродяга бесился. Руки не слушались. Но он всегда был упрямым – стирал подушечки пальцев до мозолей, психовал, дёргал струну до того, что она рвалась, психовал ещё больше, сам пытался всё починить, шипел на посмеивания Барда… Он умел добиваться того, что ему нужно. И Волки его умели. Философия Барда была в том, чтобы довольствоваться малым, но Волки презирали малое. Бродяга был первым Волком. Но ему выдрали все зубы и все когти. Без боли, без крови. С приятной прохладцей анестезии. – Персей, может быть, вам помочь? Имя уродца, который приходит с ним беседовать, Бродяга не потрудился запомнить. На вопрос он только дёргает головой, чувствуя, как неприятный холод продолжает пульсировать где-то во лбу; одна пуговица, вторая. Третья. Он занимается этим всё утро. На то, чтобы справиться с позорно простыми вещами, у него уходит вечность. – Ну ладненько, – уродец не настаивает. Ему скучно. Бродяге хватает одного взгляда на холёное личико, чтобы это понять. Уродец с большим удовольствием залез бы в свой планшет, чтобы посмотреть новый рекламный ролик. – Не стоит переживать. Понижение статуса… Ну, в вашем случае – первичное его обретение, да… Всегда сопряжено с лёгкими физическими неудобствами. Это скоро пройдёт. Я скорее сдохну. – Так вот, – уродец дожидается, когда последняя пуговица будет застёгнута, и тут же раскрывает перед Бродягой мерцающий голубенький мираж. – Я кое-что должен сегодня вам показать, Персей. Посмотрите, пожалуйста. – Я должен увидеть сестру. – Персей, я боюсь, это невозможно. Вы ведь понимаете, почему. – Ни хрена я не понимаю. Приведите Музу. Или меня к ней. Где там вы её держите… – Персей, – уродец медленно сдвигает очки к макушке. – Полис, видите ли, нигде не держит Музу. Боюсь, это вы сами. – Ты опять этот бред несёшь? – Это вы сами, – он складывает ладони домиком, – держите её в ваших мыслях. Её заточение, которое вы выдумали, это заточение не физическое. Бард говорил, что Бродяга слишком рубит с плеча. Быстро делает выводы о людях. Быстро меняет мнение. Вообще слишком быстрый. Бродяга всегда отвечал, что это просто Бард – скрипучий артефакт. Бард сказал бы: присмотрись к тому, кто рядом с тобой; к тому, кто скрывается за твоими выводами, на живого человека посмотри. Скучающий уродец – ещё одна обманка Полиса. Ещё один элемент притворства. – Бред, – повторяет Бродяга. – Моя сестра более реальна, чем вы тут все вместе взятые. Уродец молчит. Бродяга лихорадочно облизывает потрескавшиеся губы. Берётся за нижнюю пуговицу, чтобы расстегнуть. Не может. – Её видели на улицах, – продолжает, и голос раздирает на клочки та же дрожь, что превращает все его движения в движения подыхающего животного. – Её видел этот… Икар. Бард. Её судили! Вы все её видели! И там, на площади… Уродец задумчиво кивает и, пододвинув свой стул ближе к Бродяге, пробегается пальцами по экрану планшета. – Посмотрите, Персей, – говорит тихо. Его игрушка показывает то, что записали полисские камеры. Бродяга смотрит. Последняя речь вымотала его; он стал уставать даже от похода в сортир. От всего. От дыхания, от разговора, от того, чтобы держать глаза открытыми. Поэтому он смотрит – на то, чтобы отвести взгляд, тоже нужны силы. Вот рушится Купол. Вот горожане беснуются. Вот лицо правителя на суде. Вот занудный протоколист размахивает руками, требуя вычеркнуть из записей лишние красивости. Вот на скамье обвиняемых… Пусто. – Это не был суд, – подсказывает уродец. Глаза у него голубые и неподвижные. – Это был Совет Полиса. Никого не судили, Персей. – Нет. Неправда. Мы… Мы подключились. Я и… Икар. – Да. Вы подключились. Это правда. – И крылья. Я украл их у Музы. Пока она спала. Икар принёс крылья ей. Сраный Ромео. Это было. Картинка меняется. В камеру машет улыбающийся Икар и показывает на сложенные крылья, которые несёт под мышкой. «Мы поспорили с Бардом, – шепчет он, – что человек не сможет летать. Он, то есть, сказал, что не сможет, а я… А я его сейчас удивлю». – Бред, – криво улыбается Бродяга. Рот как резиновый. – Он таскался к моей сестричке. И дурачился с бардовскими детёнышами. – Персей. Голограмма гаснет. Становится тихо. Так тихо, что внутри всё сводит лёгкой судорогой. Уродец снимает очки, кладёт на стол, постукивает пальцами по планшету. – Персей, видите ли. Бард – действительно существующая личность. Отшельник, живущий в Пустошах. Но больше, видите ли… Там никого нет. – Что?.. – Вы никогда не жили в Пустошах, Персей. Ваши воспоминания – фантомные. Есть такое психическое явление. Сопровождающее приступы психоза. Персей. Вспомните. Вот ваш дом. Голограмма возникает снова, другая, знакомая до скрученного желудка, до кома в горле. Знакомые вещи. Шерстяное одеяло, которое сплела Муза… Не Муза? Одеяло застилает широкую кровать. У стены – имитация костровища. Огонь ненастоящий. Рыжие диоды. На потолке – имитация звёздного неба. Картинка движется медленно, то даёт общий фон, то приближается к деталям. Он узнаёт: обложки старых книг, детальки железного конструктора, которыми игрались детишки Барда (или кто? кто ими играл?!), набор инструментов, в знакомом беспорядке раскиданный по столу, только стол – белый, а на инструментах ни капли ржавчины. Руку под браслетом неприятно покалывает, а потом наступает отупляющее онемение. Уродец протягивает ему планшет. Теперь там лица. Знакомые. Вот Берсерк. Вот Тайна. Вот Даяна, его лучшая волчица. Бродяга выдыхает, роняет планшет, прижимает ладони к глазам, надавливает до красных пятен. Имена у них другие. Имена. Одежда. Всё. – Вам нужно отдохнуть, – планшет исчезает со стола. – Я вернусь завтра, Персей. Выспитесь хорошенько. – А Бард? – разлепляет губы Бродяга. Персей? – Бард… Я хочу увидеть его. – Это невозможно, – уродец возвращает на место очки. – Почему? Он… Он ведь притаскивался в Полис… Почему теперь… – Бард мёртв. Жертва коллективного помешательства. Мне очень жаль. Отдыхайте, Персей. Бард качает головой. – Всех ты не убедишь, Тесей. Ты ведь сам понимаешь. Кто-то сдастся, а кто-то не позволит себя обмануть. Икар, например. – Икар? Напротив, Бард. Икар живёт в мире идей и формул. До истинного положения дел ему никогда дела нет и не было. Ты видел, как он повёл себя после того, как Муза упала. Я знаю его много лет. Он внушаем. Я внушил ему верность Полису, ты – дурацкую идею, Муза – ещё более дурацкую. А твой волчонок переплюнул вас всех и вбил ему в голову идеи свободы и равенства, которые никогда не приведут к чему-то достойному. Бард медлит с ответом. Тесей встаёт, устало разминает затёкшие плечи. Надо налить кофе. Действия привычные, размеренные, успокаивающие. Три четверти кофе, четверть сливок. Размешать ложечкой щепотку сахара. – Икар, – продолжает Тесей, – примет новую историю легко. Вот увидишь. Он останавливается у окна. Внизу – спокойствие и тишина. Полисяне перемещаются по одному или парами, разговаривают, покачивают на ходу стаканчиками с обеденным кофе. Ходят по земле ногами, возвращаясь с каждым шагом все прочнее в нормальную, привычную жизнь. – Тесей, – зовёт Бард негромко из-за спины, у самого уха. – А с собой-то ты как поступишь? Неужто так же? Тесей ухмыляется, угадывая спрятанное за хорошо знакомым философским тоном тонкое ехидство. В оконном стекле всего одно отражение. – А с собой я разберусь сам, Бард.