One-night stand

Кто бы, что не говорил, а Накахара Чуя хороший наставник. Гораздо лучше той бесполезной траты бинтов, которая, по жестокому умыслу Господа, первой нашла Акутагаву. Он хвалит своего подопечного, когда тот хорош, а он чаще всего хорош, и проговаривает ошибки после неудачных миссий. Не для того чтобы поругать, это необходимо для будущих успехов. Иногда он дарит подарки Рюноске, что-то незначительное, но приятное: инжир в шоколаде, украшения (которые Акутагава, конечно же, не носит), оружие. Одним из таких подарков даже становится машина (и не важно, что ездит на ней сам Чуя). Они вместе ходят в бар, каждый раз в один и тот же. И нет, Чуя не прорабатывает травму от того, что в Люпин его так ни разу и не пригласили, не очень-то и хотелось. Да и, оглядываясь назад, он понимает, что предпочел бы такие уютные, хоть и немного неловкие, посиделки с Акутагавой, чем встречи с Дазаем, за которым вечно увивалась та странная «шестерка» и очкарик. Каждый их поход в бар выглядит одинаково, Накахара пьет вино — бутылка за вечер, Акутагава цедит виски, бокал обычно остается недопитым. Горькую дрянь бешеный пес мафии цедит для того, чтобы казаться мужественнее и еще потому, что это мерзкое пойло пил Дазай. О нем и начинает злобно ныть Чуя к середине бутылки, не замечая, как заканчивается вторая и что Акутагава тираду не комментирует. Перед самым закрытием, пьяное тело Накахары Рюноске тащит к нему домой и никогда не обсуждает, в чем там он признавался заплетающимся языком на заднем сидении такси. Золотой мальчик И именно из желания поощрить такого преданного и исполнительного Акутагаву, этим вечером все идет по пизде. … Чуя тащит Акутагаву по улицам Йокогамы как провинившегося ребенка. Со стороны это выглядим максимально комично, одна рука Накахары сомкнулась на запястье Рюноске, а второй он жестикулирует с упорством ветряной мельницы. Его периодически заносит и более трезвому подопечному приходится его ловить, чтобы не свалился или не врезался в случайного прохожего. Акутагава предпочел бы любое из заданий мафии в эту минуту, с Чуей иногда бывает очень сложно, даже при всей признательности, которую он испытывает к наставнику. Когда они заходят в неприметное здание почти в самом центре города, Акутагава испытывает тревогу и облегчение одновременно. На них больше не смотрят припозднившиеся прохожие, зато смотрят обитательницы храма разврата и порока. Здесь слишком душно, ароматы духов девушек смешались во что-то очень резкое, и этот запах щекочет в горле. Акутагава прикрывает рот рукой и сдерживает кашель, не хочет привлекать лишнее внимание. Свет в фойе приглушен - то ли не хотят привлекать внимание с улицы, то ли настраивают на интимный лад, то ли прикрывают несовершенства местного «товара». Разглядывая девушек, Рюноске видит совершенно ничего не выражающие взгляды, глубинную усталость поз, и это все очень плохо сочетается с улыбками на их лицах. Акутагава не хочет быть здесь, не хочет их, какими бы прекрасными они не были, и в целом женщин он не хочет. Даже добровольно и по большой любви, прости Хигучи. Девушки окружают Чую, явно им знакомого, щебечут, что Чуя-сан давно не заходил, а ведь они так волновались, снимают с него пальто, мельтешат яркими нарядами. У Акутагавы от всей этой пестроты и болтовни кружится голова, его тошнит, но Накахара пьяно улыбается и важничает перед дамами, Рюноске остается молчать. В какой-то момент, к глубочайшему разочарованию Акутагавы, Чуя вспоминает, что пришел не один. — Девочки, я привел вам своего кохая. Его нужно любить и заботиться, как вы умеете, — он целует одну из изящных рук и ухмыляется. В приглушенном свете шляпа Чуи отбрасывает глубокие тени, рисуя на лице почти демоническую маску. Фокус внимания дев переключается на Рюноске, и он почти стонет от разочарования, оказавшись в кольце взглядов и легких прикосновений. — Чуя-сан, я благодарен за подаренную возможность, но меня это не интересует. Думаю, девушки с удовольствием составят вам компанию, а мне нужно идти, Гин должна уже вернутся с задания, — Акутагава разворачивается, готовый направиться к выходу и в этот момент в его запястье вцепляется рука. — От подарков не отказываются, Акутагава-кун. Ты хочешь проявить ко мне неуважение? Почему-то лицо Чуи становится злым. Словно Рюноске его осуждает. Но он нет, личная жизнь человека — его лично дело. Будь то проститутки или стыдливая дрочка на врага. — Гин последний человек в мафии, за которого нужно переживать. Ставлю свою шляпу, что однажды она станет исполнителем и будет проводить силовые операции вместо меня. Ты останешься здесь. Считай, приказ босса, — Чуя расслабляется, словно в его глазах не пылала злоба еще минуту назад … Акутагава нервничает по дороге в номер, нервничает, забравшись на кровать рядом с Чуей, нервничает в ожидании выбранной Накахарой девушки. Антураж спокойствия не добавляет: бордовые гардины, бордовое шелковое покрывало на гигантской кровати, кажется созданной для массовых оргий, крюки в потолке, о предназначении которых думать не хочется, петли в стенах вызывают ту же реакцию. Этот дом удовольствий явно старается копировать стиль европейских борделей, ничего японского в нем нет. Акутагава даже рад этому, почему-то. Здесь откровенно душно, но хотя бы ничем не пахнет, Акутагава не выдержал бы приторной вони чего-то цветочно-сладкого. Раздеваться перед незнакомкой он не намерен, так что Акутагава встает и открывает окно, впуская прохладный осенний воздух. Впрочем, его действия и излишняя внимательность к окружению, призваны скорее отвлечь от мысли, что он обязательно облажается, конечно, Чуя не будет его за это стыдить, он все же не Дазай, но какой же позор, невосполнимый удар по его мужской гордости. Нанесет ли ей больший ущерб признание в том, что он педик? — Чуя-сан, вам обязательно присутствовать при этом? — Конечно, я твой наставник, помимо боя и успешной работы в мафии, я должен научить тебя получать удовольствие. Кое, как мой наставник, научила меня всему. — глаза Накахары мечтательно затуманиваются, а Рюноске понимает что слухи о связи двух боссов были правдивы. — Я уверен, вы выбрали лучшее из того что может предложить это заведение, но боюсь местные девушки не способны дать то что мне нужно, — звучит максимально обтекаемо, нет ничего удивительного, что Чуя понимает его по своему. — О, твои вкусы специфичны? — он ухмыляется, в какой-то степени даже с гордостью, — Порка, бандаж, игры с холодным оружием? Поверь, местные девы могут выдержать многое… или ты предпочитаешь наоборот? Чуя выглядит максимально заинтересовано, поэтому отсылает девушку одним движением руки, когда дверь в их номер открывается. — Или дело не в женщинах вообще? У Акутагавы перехватывает дыхание, грудь сдавливает страхом и он начинает кашлять. Он представляет все те мерзкие слова и мысли, что сейчас проносятся в голове у Чуи. Он верит, что Накахара никому не скажет, но точно начнет относиться иначе. Это больно, сначала Дазай, теперь Чуя, его все бросают. Впрочем, ничего удивительного, для такого слабака. Внезапно, осторожные поглаживания по спине прерывают уничижительный диалог с собой. Мутный взгляд от слез, вызванных кашлем, фокусируется на старшем мужчине. — Да ладно тебе, думаешь, у меня мужчин не было? В жизни нужно попробовать все, особенно если ты мафиози. Уверен, что и скумбрия за шестеркой не просто так таскалась, преданно глядя в глаза. Когда кашель перестает терзать измученное горло, а бутылка воды освежает, Акутагава наконец задумывается над его словами. Больше всего Рюноске в этот момент поражает не реакция Накахары, а то, каким бредом кажутся переживания, когда они необоснованны. Пять минут назад ты думал, что жизнь кончена, а сейчас хочешь смеяться над своей глупостью. Акутагава не может заставить себя улыбнуться Чуе, но старается передать взглядом всю благодарность. — Значит, вы не будете презирать меня за то, что я не могу, присоединится к вашим развлечениям? — Самое последнее чего я бы хотел, это сравнения с чертовой скумбрией. Сомневаюсь, что ты способен вызвать у меня презрение, ну разве что ты предашь мафию, в чем я сильно сомневаюсь, — Чуя ухмыляется, сейчас он почти трезв, но прежней поволоки в глазах почему-то не потерял, — более того, я по-прежнему могу научить тебя получать удовольствие. Это мой долг как наставника. Он становится на колени напротив Акутагавы, кладет ладонь ему на шею, поглаживая горло большим пальцем. Действия Чуи ощущаются как вопрос, на который Акутагава не может не ответить положительно. Не из благодарности или безысходности, а от большого желания. Мысль о том, что наставник его хочет, делает Акутагаву твердым, ласкает его эго. Он не идиот, акция разовая и никаких отношений, кроме тех, что уже есть, ему не светит. Это все не важно, его ждет удовольствие с человеком, который ему приятен, и которому он хоть немного, но не безразличен. Рюноске закрывает глаза, тянется к Накахаре. … Поцелуй какой то слишком хаотичный, чересчур неряшливый. Вина Акутагавы, в большей степени, ведь это первый его поцелуй и опыта у него нет. Он гонит чувство стыда и неловкости, ведь Чуя, кажется, совсем не против. Его рот широко раскрыт, а язык словно шпага сражается с языком Акутагавы. Когда они отрываются друг от друга, Чуя улыбается, по его подбородку размазалась слюна и почему-то это выглядит нереально горячо. — Твоя неопытность умиляет, — в голосе Чуи нет насмешки, но Акутагава не был бы Акутагавой, если бы не принял за нее слова Накахары. — О, ну простите, что я предпочитаю не тратить время в борделях, а сосредоточен на работе! — Эй, я тебя не осуждаю и не критикую, прекрати во всем искать негатив. Расслабься, Акутагава-кун, иначе ничего не получится. И еще раз прошу, не приписывай мне качества Дазая! Акутагава пристыженно опускает лицо, вместо того чтобы последовать совету Чуи, он занимается еще большим самоуничижением. Но Чуя сбивает его с этих рассуждений, твердая рука обхватывает подбородок, приподнимая лицо так, чтобы заглянуть в глаза. Накахара проводит большим пальцем по нижней губе, чуть надавливает на нее и шепчет: — Я думаю, мне просто нужно тебе показать. Расслабь губы, просто повторяй за мной. Чуя снова приближает лицо к Акутагаве и тот закрывает глаза, клише, конечно, но его щеки уже розовые, он не хочет смущать себя еще больше. Он чувствует, как губы Чуи прихватывают его верхнюю губу, чуть посасывают и отпускают, то же самое происходит с его нижней губой, только теперь появляется легкий намек на зубы, губы расстаются с влажным звуком, а Чуя замирает, словно ждет ответных действий. И Акутагава не позволяет ему долго ждать. Он берет лицо Чуи в ладони и пытается повторить то, что почувствовал ранее — так же легко прихватывает губы Чуи своими, втягивает в рот, покусывая прежде чем отпустить. Отсутствие спешки хорошо влияет на Акутагаву, он действует медленно, обводя контур губ Чуи языком, проскальзывает между ними и обводит ряд белоснежных зубов. Чуя раскрывается навстречу Акутагаве, его мягкий язык нежно ласкает партнера, и это совершенно не похоже на ту дуэль, которая была между ними ранее. Время растягивается, поцелуй кажется бесконечным, есть еще много того, что они могли сделать друг с другом, но прекратить поцелуй кажется физически невозможным. И только стук в дверь заставляет их прерваться. Пока Чуя злобно орет чтобы их не беспокоили до утра, Акутагава трогает пальцами свои губы, они слегка покалывают. Наверное, со стороны он выглядит довольно пошло, и взгляд Чуи это только подтверждает. — Знаешь, целовать ведь можно не только губы, — его улыбка нежная, а глаза голодные. Акутагава поспешно снимает с шеи крабат и расстегивает рубашку, ему физически необходимо почувствовать другие поцелуи которые может дать Чуя. На секунду он останавливается, на рубашке остается нерасстегнутой последняя пуговица. Рюноске становится не по себе от мысли что он будет обнажен и следовательно, беззащитен. Даже перед Накахарой, он не может себе такого позволить. — Не снимай. Я понимаю, правда, достаточно расстегнуть рубашку и у меня будет доступ к твоей шее и груди, ничего больше не нужно, если тебе некомфортно. Накахара улыбается, и это правда улыбка, не ухмылка и не оскал. Это что-то, что обычно Чуя дарит только Кое, и Рюноске невыносимо приятно быть тем кому он улыбается. Чуя раскрывает полы рубашки. Акутагава знает что он болезненно худой и бледный. Поэтому когда Чуя замирает, блуждая взглядом по его торсу, Акутагава боится, что Чуя передумал. Это естественно, кто захочет трахать что-то настолько тощее и несуразное? Чуя любит красивые вещи и красивых женщин, а Акутагава не вписывается ни в первую категории, ни уж, тем более, во вторую. Он вдруг словно приходит в себя, дать своему наставнику себя трахнуть — это же катастрофа. Как изменятся их отношения после? Пожалеет ли Чуя об этом на следующий день, будет ли смеяться над слабостью и неловкостью своего протеже? Нужно все прекратить пока не поздно. Рюноске прикрывает обнаженную кожу рубашкой, судорожно сжимая ее полы в кулаках и подается вперед намереваясь встать. Но как раз в этот момент Чуя отмирает и подается вперед, накрывая Акутагаву своим телом. Прижав Рюноске обратно к подушкам, Накахара шепчет ему прямо в ухо: — Успокойся, нужно просто расслабиться и все будет хорошо. Если ты меня не хочешь, в этом нет ничего плохого, мы просто покинем это место, разойдемся по домам и никогда не будем вспоминать об этом вечере. Но если тебя останавливает только стыд, то у меня есть два твердых аргумента против. И следом за словами, Чуя делает толчок бедрами, вжимая свой твердый член в его Акутагавы сквозь одежду. Тот делает судорожный вдох от волны удовольствия, прошедшей вдоль позвоночника, стоит у него так же крепко, как у Чуи. Накахара в ответ прижимается лицом к шее своего партнера и все так же тихо спрашивает: — Ну так что, сворачиваем операцию? Акутагава не может заставить себя попросить вслух, поэтому он просто теснее прижимается бедрами к Чуе. Акутагаве не видно, но он чувствует как наставник усмехается прямо в кожу. — Отличный выбор. С последним звуком Чуя прихватывает кожу губами, прямо там где бьется пульс. Следом Акутагава чувствует зубы, они не кусают, лишь слегка царапают вдоль мышцы, а затем той же дорогой проходит язык Чуи. И Акутагава очень благодарен за то что Чуя не собирается оставлять следов. Впрочем, он ошибается, когда Чуя отпускает его шею, и влажную кожу слегка холодит сквозняк из приоткрытого окна, вызывая мурашки, он переключается на безволосую бледную грудь Акутагавы. И вот там Чуя дает себе волю. Он оставляет краснеющий засос выше грудной мышцы, прежде чем впиться в правый сосок ртом. Он охватывает твердую горошину губами, мягко массируя, а следом прикусывает зубами, буквально на грани боли, обещая ее, но не причиняя. Акутагава не может не выгнуться навстречу своему наставнику и партнеру на сегодняшнюю ночь. Чуя внимательно смотрит в его лицо, умудряясь ухмыляться даже не отрываясь от мягкой бусины у него во рту. Словно Акутагаве мало ощущений, Чуя слегка царапает ногтем другой его сосок, а к ласкам присоединяется язык. — Хва… Слова переходят в долгий стон, когда Накахара действительно прикусывает горошину соска. Это больно, не нестерпимо, но Акутагава в этот момент как оголенный нерв, любое ощущение отдается в нервных окончания десятикратно. Акутагава выгибает шею и невидящим взглядом смотрит в потолок. Он близко, так близко от одних только поцелуев. Все это стыдно и жарко. Он возвращает взгляд Чуе, который упирается подбородком в солнечное сплетение и мягко улыбается, как в самом начале. Акутагава вдруг прямо и честно говорит: — Продолжите в том же духе, Чуя-сан, и я кончу не успев попробовать основное блюдо. — Ну мы сможем начать сначала. Хотя я понимаю твое нетерпение. Хочешь перейти к самому главному? И Акутагава кивает, дав себе на размышление пару жалких секунд. — Слава богам, я думал у меня штаны лопнут. Считай комплиментом, у меня так сильно не стояло со времен, когда я впервые попробовал женщину. И легкая розовизна скул Рюноске густеет в яркий румянец. Его хотят! Его хочет Чуя — что самое главное. Акутагава не то чтобы все руки стер, думая о своем наставнике, но его внешность и умение держаться не раз заставляли Акутагаву задумываться как это могло бы быть. Вот сейчас и узнает. Накахара обнажается первым, оставляя на себе лишь чокер. Он очень красив. Акутагава и не подозревал, что костюм скрывает довольно хорошую мускулатуру. Чуя стройный и рельефный, он явно держит себя в тонусе, не теряя изящности. На торсе обрисованы кубики пресса, не четко очерченные, как у постоянных обитателей спортзала, а скорее как у стройного, но жилистого парня, то же можно сказать про косые мышцы. На теле Чуи есть шрамы, не много: пара звездочек от пуль и очевидное ножевое ранение в бок, привет от агнцев. Странно, но Акутагава даже рад неидеальности своего наставника, не из-за собственных комплексов, а потому что тело Чуи — целая история. На нем раскинулись попытки что-то доказать Дазаю — Акутагава понимает как никто, последствия предательства, ошибки юности — все это Чуя как он есть. Его крепко стоящий член — небольшой, не то чтобы у Акутагавы было много других членов, ему не с чем сравнивать, но он лишь немногим больше игрушки, спрятанной глубоко в комоде под бельем в его комнате. Под пристальным взглядом член Накахары дергается и на кончике выделяется капля смазки. Рюноске не может сдержать волну похоти от этого зрелища, необходимо прикоснуться, почувствовать Накахару. Акутагава встает на колени, упираясь ладонью в матрас, кладет руку на затылок стоящего у кровати Чуи и целует пока не станет трудно дышать. Ладонь сползает на грудь, мягко обводит пресс и обхватывает член. Накахара разрывает поцелуй, смотрит Акутагаве в глаза и улыбается так же мягко, как в самом начале. — Ну вот, а я уже начал чувствовать себя растлителем невинных мальчиков, — Чуя беззлобно хихикает, есть в этом смехе что-то ребяческое, — Акутагава, тебе кто-нибудь нравится в романтическом смысле? Лицо Рюноске мгновенно становится серьезным, губы вытягиваются в тонкую линию, а глаза воинственно блестят. Он убирает руку от члена Накахары и весь как будто подбирается. Неужели он в чем-то прокололся и его глупые чувства стали очевидны? — Господь, только не говори что это скумбрия, я этого не переживу. — Вам не кажется, что этот вопрос не стоит задавать человеку, которого вы собираетесь трахнуть? — Акутагава откидывается на кровати, выставляя себя на обозрение, и кивая вниз, спрашивает, — это недостаточный ответ на ваш вопрос? — Не хочешь говорить — не страшно. Я скорее к тому, что сильно не расстроюсь, если на моем месте ты представишь кого-нибудь другого, это место и этот вечер не про чувства, — Чуя щедро предлагает пути отступления после всего. И он точно лучший из всех, с кем можно провести свой первый раз. — Чуя-сан, только идиот предпочтет тупые фантазии такой реальности, — и словно ставя точку, Акутагава расстегивает брюки. — Верно, всегда знал что ты смышленый, я вот свой первый раз почти испортил лишними размышлениями. Накахара берет небольшую бутылочку смазки, гордо стоящую на тумбочке, в этом месте не соблюдают даже малейшую видимость приличия, хотя у тумбочки есть ящик. Там же, на тумбочке, лежат презервативы, их много и они разные, владельцы заведения такие заботливые. Смазка, судя по этикетке, без запаха, что только радует, меньше всего Акутагаве сейчас хотелось бы нюхать химическую клубнику или банан. Бутылочка стояла у окна, содержимое явно прохладное и его передергивает от мысли о холодном прикосновении. Рюноске ловит себя на том, что думает о чем угодно, только не о том, что ждет его дальше. И словно придя на помощь, Чуя кладет ладонь ему на грудь и прижимает к постели. — Стоило тебя похвалить и ты ушел в свои мысли. Портовая Мафия вызывает Акутагаву. Я могу продолжить? — и снова фирменная ухмылка. Акутагава кивает и сам стягивает с себя брюки вместе с трусами. Он знает что выглядит неуклюжим, но плевать, отвлекаясь по пустякам, он явно сегодня не кончит, потом поноет в подушку в одиночестве своей комнаты. Рюноске хочет спрятать свое пылающее лицо от взгляда Чуи, и потому поворачивается на живот и встает на колени, прогибаясь и выставляя напоказ тощую задницу, но лучше так, чем лицом к лицу. Сзади раздается присвист, а на бедра ложатся ладони, поглаживая кожу. Такая реакция была бы унизительной от кого угодно, но не от Чуи, он не всегда выражает одобрение словами через рот. Большие пальцы рук выводят нежные круги на пояснице, это ласка и забота такая приятная и такая смущающая, что Акутагава не может не поторопить, толкаясь бедрами назад. — Это твой первый раз, разве ты не хочешь, чтобы о тебе заботились? — Чего я действительно хочу, так это чтобы вы перестали болтать, Чуя-сан, и перешли к делу. Мне нужно расписаться в своем желании в каком-то документе? Я не хрусталь… Акутагаву прерывает звонкий шлепок по заднице. Это так неожиданно что Акутагава вскрикивает и вопреки логике становится только тверже, а его дырка сжимается в нетерпении. — Субординация, Акутагава-кун, о ней не стоит забывать даже когда мы оба голые в постели. Раздвинь ноги шире, — приказные нотки делают голос Чуи ниже, и от него бегут мурашки. Матрас прогибается сзади, а следом Акутагава чувствует как влажные пальцы обводят сфинктер по кругу. Как и ожидалось, смазка холодная, его дырка непроизвольно сжимается, но он так далек от желания все это прекратить, насколько только возможно. Он снова толкается бедрами назад, пытаясь насадится на пальцы, и Чуя наконец-то дает Рюноске то, что тот так просит. Первый палец проскальзывает довольно легко, Акутагава предпочитает дрочить используя все возможности своего тела, пальцы в его заднице бывают регулярно, единственное что его беспокоит, насколько он чист внутри, но и эти мысли он успешно прогоняет, сосредотачиваясь на ощущениях. — Получается, я зря нежничал? Что это? Твои пальцы или ты достаточно взрослый для игрушек? Акутагава стонет, эти разговоры смущают и возбуждают одновременно. Все таки, его позиция была лучшим выбором. А вставить в него сразу три пальца — было лучшим выбором Чуи. Чуя поворачивает руку, костяшки его пальцев проезжают по простате, выбивая очередной стон, а из члена на покрывало стекает первая капля предэякулята. Чуя растягивает дырку, двигая пальцами все быстрее, словно стон был спусковым крючком, словно он наконец-то поддался своему возбуждению и не может терпеть. — Как думаешь, ты готов? — Да. Черт, да! Пожалуйста. И к кольцу мышц наконец-то прижимается головка. Первый толчок выходит немного болезненным, и Акутагава готов поклясться, что именно таким он его хотел. Чуя вошел лишь наполовину и тут же двинулся назад, чтобы продвинуться дальше следующим же движением. Чуя стонет, опираясь подбородком на спину Акутагавы, когда его пах плотно прижимается к ягодицам. Прежде чем начать двигаться, Чуя оставляет под его лопаткой нежный поцелуй, как будто извиняясь за последующий быстрый темп. Шлепки и стоны наполняют комнату, заглушая даже уличный шум. Словно они в коконе и ничто другое из внешнего мира до них добраться не могло, увлеченно гонятся за своими оргазмами. Оба устали, это долгий вечер, хочется кончить и лежать, обнявшись. В другое время, в других условиях, Чуя еще помучает Акутагаву удовольствием, возможно научит его доставлять, но сейчас он обхватывает мокрый член партнера и быстро, в такт толчкам, двигает рукой у самой головки, как любит сам. Рюноске так тоже нравится, он подтверждает это надрывными стонами сквозь сбитое дыхание. Внизу его живота рождается спазм. Первая жемчужная полоса ложится на покрывало и Чуя прекращает толчки бедрами, сосредотачиваясь на члене Акутагавы, его ловкие пальцы выдаивают оргазм. — Вот и все, хороший мальчик, ты отлично справился, Акутагава. Рюноске измученно стонет в ответ. Его локти подгибаются, он падает лицом в постель и чувствует влагу под щекой. Акутагава вскрикивает от отвращения, но встать не может чисто физически. И словно издевательство, на его поясницу ложатся капли семени Чуи. Впрочем, задушенный стон его наставника немного компенсирует это ощущение. — Хорошо, что здесь есть ванна, да? Акутагава бормочет что-то странно похожее на «пошел ты», и Чуе слишком лень его отчитывать за это, он просто хлопает своего подопечного-партнера по заднице и приказным тоном заявляет: — Ты идешь в душ, я снимаю покрывало, и нас ждут посткоитальные обнимашки, хочешь ты их или нет. У тебя десять секунд чтобы встать. Превозмогать Акутагаве не впервой, поэтому на чистейшей силе воли он сползает с кровати и плетется в ванну. — Акутагава. — Да? — он сдерживает раздраженное «что?». — Нам же не нужно проговаривать весь этот бред про субординацию и неизменность наших отношений. — Я все прекрасно понимаю. — Хороший мальчик. Не торчи долго в душе. И Акутагава почему-то улыбается.