❓
11 ноября 2023 г., 14:42
У Джисона не было причин оставаться.
Он проснулся рано, еще раньше, чем предполагал изначально, когда засыпал в незнакомой квартире в потной простыне и с тихой возней на второй половине кровати. Он еще тогда подумал, что, мол, эх, даже без объятий, а потом к его боку прижались спиной, и было в этом что-то очень интимное.
Интимнее, чем быстрый перепихон с ноу-неймом на афтепати.
Нет, перепихон был неплох. Просто Джисон не мог для себя понять, зачем он вообще был нужен. Потому что, ну, он не из тех, кто любит такой формат мероприятий — пришел, увидел, поебался.
Он так не делает.
Он первый раз в такой ситуации.
Джисон, если уж на то пошло, только в фильмах их видел и по рассказам знакомых про каких-то своих знакомых знал.
И вот он — Джисон. Лежит голый под мягким пуховым одеялом, в теплой постели с ноу-неймом, слушает дождь за окном и старается дышать потише.
Свалить бы.
Ноу-нейм Минхо спал крепко. Его не разбудили ни шуршание постели, ни тихое ойканье, когда Джисон зацепился за кусок одеяла и едва не стащил его на пол. Не разбудил даже звук вибрирующего телефона и дрожь в руках Джисона, когда он судорожно шепотом просил будильник заткнуться.
Минхо правда крепко спал.
На самом деле — надо было не слушать его и валить еще ночью, после быстрого душа, потому что в таких ситуациях, как показывают мелодрамы, самое правильное решение — самое первое и импульсивное. Но Джисон остался. Не из-за просьбы Минхо, если честно. Из-за аналитического склада ума, закрытого на ночь метро и отсутствия денег на такси.
Это было ошибкой, наверное. Потому что уходить, когда тебя провожают — пусть и неловко — все равно не так ссыкотно и странно, как красться в прихожую, будто ты собираешься телек спиздить.
Джисон не собирался пиздить телек. И вообще — ничего не собирался пиздить.
И была в Джисоне одна маленькая херня, которую он в себе не любил. Вот затягивал шнурки на кроссовках в темноте (подсвечивая положенным на пол айфоновским фонариком), и прям не любил. Мухортился, ругал себя — и не любил.
Маленькую надежду.
Потому что вот эта сопливая штука — маленькая надежда, — она никогда не сбывается. Или сбывается, но не так, и ожидание маленькой надежды не совпадает с полученной реальностью, и остается блядское ощущение незавершенности, недосказанности, недоделанности, недо—….
В общем, говна много неприятного остается.
И Джисон пихал шнурки себе в кроссовок, мухортил нос и ругал себя, потому что, ну блять, глупо.
Глупо надеяться, что сейчас ноу-нейм Минхо выползет из комнаты весь такой сонный и плюшевый, лениво протрет глаза и прохрипит по-домашнему:
— и куда ты собрался?
А дальше — титры с фоновым «мы будем счастливы теперь и навсегда».
Ебанизм.
Поэтому Джисон ушел.
И чуда снова не произошло.
Потому что ноу-нейм не догнал его на улице, запыхавшийся и лохматый, выбежавший из дома в первых попавшихся домашних штанах (криво надетых. может, даже задом наперед. мозг Джисона считает это очаровательным. Джисон устал с ним спорить).
Чуда не произошло и потом, когда ноу-нейм не оказался каким-то знакомым знакомого его знакомого, с которым они случайно и неожиданно пересеклись на тусовке/рабочем проекте/кофейне у дома. Последнее — вообще полная хуйня, потому что шансов встретить ноу-нейма, с которым ты потрахался по пьяни, на другом конце города, в своем спальном райончике — что-то из фантазий тринадцатилетней школьницы.
Джисон тринадцатилетняя школьница.
Школьница, которая морщится, матерно шипит себе под нос, когда маленькие надежды снова постукивают по сердцу, и принципиально старается не оглядываться в рандомных кофейнях.
Чуда не происходит.
Чуда не происходит даже тогда, когда Джисон — не тот, что уехал утром из незнакомой квартиры, и даже не тот, который себя одергивает — ловит себя на том, что подсознательно ошивается в многолюдных местах центра города. Всматривается в прохожих, сосет американо через трубочку.
И все это можно было бы списать на обычное «я отдыхаю и гуляю» вайб, если бы Джисон не знал себя так хорошо.
А он знает.
Он знает, что, блять, надеется. И это так глупо и мерзко, так, сука, неприятно, потому что — ну правда.
Джисон.
На что ты рассчитывал?
Что, произойди в твоей жизни что-то новое, войди в нее кто-то новый — что-то изменится?
Джисон может поклясться, что нет. Потому что мозгом все понимает.
Но не клянется. Потому что предавать Бога так глупо — это глупо.
И все зацикливается в один круг. Джисон надеется и мечтает перестать надеяться. Джисон всматривается в витрины кондитерских и кусает щеку, чтобы не делать то, что он делает. Джисон смотрит и не видит. Не видит и печалится.
Это бесит.
И самое обидное — у него даже номера телефона не осталось. Не осталось ничего с той пьяной ночи, кроме кучи селфи в такси с Чанбином, помятых чеков в карманах и синяка на бедре, сошедшего через несколько дней.
Даже синяк, скотина, сошел. Ничего от ноу-нейма не оставил.
У Джисона есть только смутное очертание его квартиры в памяти, фантомное ощущение чужой теплоты под одеялом, когда он залезает в кровать, и тысяча тысяч сожалений, в которые превратились его маленькие, нежные, робко-наглые надежды.
Ничего не осталось.
Ничегошеньки.
И Джисон чувствует себя полным придурком, потому что подушка под щекой холодная и мокрая, на фоне — сопливый трек из колонки на минимальной громкости (вот тут он не виноват; он попросил включить ему плейлист для спокойного сна. Сучьи алгоритмы размотали его нутро по ниточкам).
Это глупо, глупо, глупо — плакать из-за какого-то сраного ноу-нейма.
Но Джисон плачет. Месяц, два, четыре. Не каждый день, упаси боже.
Просто периодически — раз в неделю-другую — его прибивает усталостью и пресностью, и его кровать — любимая, теплая, уютная кровать — его могила, в которую Джисона затягивает по ночам в беспокойные сны.
В этих снах нет отдыха.
Ничего не меняется. Потому что чуда не происходит.
И в какой-то момент ему так это надоедает — вот это чувство собственной беспомощности. Ему так надоедает смотреть на себя по утрам в зеркало — опухшего, невыспавшегося — и чувствовать целое невообразимое нихуя.
Это страшно? Когда твое отражение не вызывает никаких эмоций. Кроме заебанности.
Заебанность — не эмоция. Заебанность — груз.
И у всего есть лимит. У терпения, у сил, у истории. И Джисон доходит до ручки. Кидает зубную щетку в зеркало, пока чистит зубы, дышит загнанно, прячет лицо в коленях на холодном полу, трясется и понимает.
Он больше не может.
Дело не в ноу-нейме. Дело не в каком-то пареньке по имени Минхо, который целовал ему плечи перед сном, и не в его кровати, пахнущей кондиционером для белья. Дело не в кошачьей шерсти, на которую у Джисона слабая аллергия, и не в воспоминании, что у ноу-нейма маленькие холодные ладони, которые он подсунул себе под бок, чтобы согреть.
Не в этом всем дело. А в Джисоне.
Новизна не приходит сама. Чуда не произойдет, пока ты не сделаешь его сам.
Это грустное, болезненное, неприятное и мерзкое осознание. До чертиков несправедливо принимать, что жизнь не дарит подарков. Что ты не главный герой камерной истории. Что ты — не центр. Ты — прохожий.
Если хочешь чуда — делай его сам.
Когда Джисон проревел эту мысль (три дня примерно. ну, может, четыре) — он надел свою любимую футболку, зарядил телефон и поехал в бар.
Тот самый, из которого Джисона забрал его ноу-нейм.
Чуда не происходит и там. Джисон приходил несколько пятниц подряд — уговаривал Чанбина и Хенджина потусить, и те шутили что-то про белку на спидах, потому что «Джисон, откуда такая активность?».
Да черт его знает, ребят. Хочется жить и чувствовать, если честно.
Но Джисон не сдается. Грустно гоняет по ночам одни и те же треки по кругу, задумчиво смотрит в окно автобуса, вяло ковыряет палочками на обеде — но не сдается.
Он хочет чуда.
Даже если оно будет обламывать его снова и снова.
И Джисон ищет.
В баре, около него. Спрашивает знакомых, пробивает странички в соц сетях.
Господи Боже, сколько же в Корее, блять, всяких Минхо. Один краше другого.
Но ему ведь нужен конкретный?
Почему — Джисон ответить не может. Он не влюблен, это точно. Где там возникнуть влюбленности, если прошло почти полгода? Да и после чего? После пьяного петтинга с такими же пьяными засосами? После того, как он на цыпочках выкрадывался из чужой квартиры, пока его ноу-нейм лежал носом в подушку, спиной к нему?
Джисону стыдно признавать, как часто он вспоминает момент, когда разглядывал его затылок и боялся дышать, чтобы не разбудить и не встретить реальность.
И Джисону грустно от того, что он так плохо себя знает. Потому что он хотел остаться. Он мог бы остаться. Он мог дать шанс этой истории еще тогда, когда его уговорили подождать утра.
Он мог бы столько всего рассказать о себе.
Мог бы столько всего услышать.
И не услышал.
И Джисон продолжает искать. Потому что хочет услышать. Хочет удостовериться, что это возможно — дать шанс маленьким надеждам и получить что-то, что ляжет ему в грудную клетку теплотой спокойствия.
Он хочет дышать. Ему нужно разобраться.
И Джисон ищет.
И находит.
Потому что его последняя попытка, зацепка и шаг ва-банк — это адрес.
Смутный, без номера дома. То ли пятнадцатый, то ли девятнадцатый. Но Джисон приезжает и понимает — он тупица. Потому что вот он, магазин круглосуточный, куда они зашли за гандонами и смазкой. И вот — этот фонарный столб, в который Джисон чуть не врезался, пьяный и хихикающий.
И вот он — ноу-нейм. В дверях, домашней толстовке и полусонном состоянии.
Джисон мог бы увидеть его таким гораздо раньше, если бы остался.
Но он не жалеет.
Потому что тогда, может, ничего бы и не получилось. Он бы не рассказал, а Минхо бы не услышал — и наоборот. Потому что тогда он был для Джисона ноу-неймом.
За полгода он стал его ноу-неймом.
Потому что Джисон принял решение. Сам. Для себя. Разобрал по полочкам, вздохнул и побежал. Куда — не знал. Зачем — тоже.
Но он тут. В этой квартире. Пьет чай на кровати, пока его ноу-нейм Минхо смеется в ладонь и краснеет ушами, вспоминая, как он расстроился, когда проснулся утром один, а ведь планировал приготовить омлет и сварить кофе.
И Джисон предлагает приготовить омлет и сварить кофе. Потому что —
— прости, что я так долго.
А Минхо и не злится. Потому что, да, он не надеялся, не плакал в подушку и не искал, но ему это и не нужно. Он знает, чего он хочет. Он добрый и открытый. Он не боится себя самого, не боится, когда в дверь ему звонят из пьяного прошлого, и просто впускает.
В квартирку, в комнату и в сердце.
Джисон надеется, что он сможет в нем укорениться.
Он дал маленькой надежде шанс.
Пусть же она — пожалуйста; Джисон просит это у самого себя, — пусть она станет большой, обширной мечтой.
Той, которую можно достичь.
Которую нужно достигать.
И к которой Джисон, набрав побольше воздуха в легкие, бежит.
К себе — лучшему. И к Минхо — не ноу-нейму.
