Альфавёрс

      Хёнджин спал долго. Сынмин уже успел немного успокоиться и пообедать, а он всё спал. Сходил два раза в душ — смывал то ли прикосновения, то ли спутанные мысли, непонятно, — а он всё спал. Не то, чтобы это было плохо, но как-то странно. Когда время подходило к вечеру, Сынмин стал всерьёз переживать, начав выкрикивать Чонина. От постороннего шума Хёнджин тоже не проснулся — хотя это не удивительно, а стандартно, он же очень крепко спит.       Особой подробной информации о таком у Чонина не было, но он заверил Кима, что всё в порядке и он следит за сном Хвана. Пока что главным предположением стало то, что от сильного воздержания, а затем получения желаемого, его тело перегрузилось, а теперь медленно восстанавливалось. В любом случае за дверью уже стоял медицинский сотрудник, ждущий команду для действий. Но Чонин выжидал.       Решив занять своё время и скуку, он стал выспрашивать Сынмина о его чувствах. Но последний только гневно возмущался, не желая ничего говорить — он и так слишком заболтался с Минхо и Джисоном. Однако так было до определённого момента.       — Я кстати на лекции про вас прямо ничего не говорил. — Чонин нашёл подход, потому что его «игровая» ставка прямо сейчас никак не хотела выигрывать или проигрывать — отвратительное подвисшее состояние для азартного игрока. — Я слышал, что ты утром перед лекцией соврал и даже убедил Минхо в том, что у вас с Хёнджином ничего не было. Как думаешь, почему я не стал переубеждать его?       — Надеяться на то, что ты и так понимаешь, какое значение я этому придаю, не приходится, да? — наконец Сынмин ответил больше, чем пару слов. Ему действительно была интересна причина и то, как долго гаденький в своей идее куратор будет отмалчиваться.       — Я тебя абсолютно не понимаю, верно. Но даже ты себя не понимаешь, а я значит мог бы залезть в твою чертовщину, которую ты называешь «мыслями»?!       Чонин говорил слишком весело для того, кто чуть ли не рвал свои волосы до этого дня. Когда его вызвали ночью, он даже сначала не поверил — как-то, но эти два тупняка выскочат. Пару раз конечно так и заканчивалось, и ему было досадно и обидно. Неужели его угрозы Хёнджину, которые в точности повторил Минхо Сынмину — не стоит удивляться, почему Минхо стал любимчиком, — прошли даром?       Чонин даже стал молиться богине Хамопр, лишь бы всё получилось. Кстати ранее он, как человек науки, не верил в богов, но буквально за один вечер изучил их всех и их компетенции, на что любой другой потратил бы не меньше трёх полных дней. И всё потому что Чан — религиозный человек, о чём было сказано в разговоре с Сынмином… Ах да, они же всего лишь фоновая третьестепенная пара, так что мы о них болтаем?       От прилива радости, что пустословная молитва сработала, Чонин даже не смог сказать ничего кроме как:       — Поздравляю, я вас закрываю до конца гона!       Услышать это мог только Сынмин, потому что Хёнджин отключился окончательно. Хотя и первый был, как в тумане, до конца не осознавая, что произошло.

_______

      — Я просто хотел увидеть, как и когда ты во всём признаешься. — радость Чонина совершенно не помогала. — Захочешь ли пожаловаться кому-то. И ещё: на кого жаловаться будешь в таком случае?       — Радоваться ты будешь или скулить — но ненавижу и буду ненавидеть я только тебя и весь этот гадюшник. Хёнджин не виноват.       — Хмм, знаешь… А ведь интересно — в какой момент его инстинкты действительно брали вверх? И когда он возвращал свой рассудок обратно? Было бы даже обидно, если бы Хёнджин проспал исполнение всех его подростковых мечтаний…       — Заткнись.       — Эх, выпускать коготки в твои обязанности, как омеги, не входит. Но давай серьёзно поговорим, мне же нужно в отчёт записать информацию. Что ты чувствуешь?       — Не поверишь — ненависть. И страх — Хёнджин спит уже шесть часов, а ты ничего с этим не делаешь.       В скором времени Сынмин и вовсе относился к настырным вопросам научного сотрудника, как к фоновому шуму. У него действительно был человек, на чьи вопросы стоит ответить в первую очередь — он сам.       «Всё должно быть хорошо. Если Хёнджин так просто сдастся, то это не Хёнджин, я не поверю. А что потом? Потом часа полтора-два он будет в порядке, а затем опять… А если в третий или четвёртый раз мне не повезёт и его рассудок проснётся раньше, чем всё закончится? Мне?.. Так, я не к тому придираюсь. Почему я вообще придираюсь к своим мыслям?! Я схожу с ума… Так, о чём я думал? А… А как мне объяснить Хёнджину то, что я мало того, что позволил, так ещё и скрыл? Нет, тут всё понятно — скрыл ради него. И позволил ради него. А сделал бы я так год назад?.. Почему это вопрос всплыл в моей голове чужим гаденьким голосом?.. Минхо мудила. Я и так уже не понимаю ничего, ещё и он со своим «тебе понравилось?»… А я знаю? Нет конечно, это вынужденная мера. Просто инъекция и его тупорылые шутки управляют мной. Просто Хёнджин всегда был для меня идеалом, и я перепутал… Просто? Просто блять?! Я нихера не упрощаю. Так, стоп, мне нужно разобраться. А что бы сказал Минхо, если бы Джисон его не остановил? Вот только его мне в голове не хватало… Но если выкинуть глупость из его слов, то… То тогда нихуя не останется. Да и я какую то херню им наболтал — потому что он херню спрашивал! А точно ли херню? Но в любом случае я сказал явно не то… Мои рассуждения, как ответ на литературе — в голове мешанина, а говорю вслух только самое убогое. Проще писать… Напишу. Сочинение на тему: «Гомофоб сам напросился и наделал херни для того, чтобы с ним спал его лучший бывший лучший друг»… А? Ну я не для этого напрашивался. Почему я оправдываюсь? По привычке из-за Минхо. Хорошо, я понял только то, что в моей голове каша из-за Минхо, но это как-то нихера не даёт. Это всё неправильно».       Попытка написать злополучное «сочинение» тоже не увенчалась успехом — почёрканная ерунда, а не ответ. Сынмин долго оттягивал этот момент, и наконец не выдержал — лоб столкнулся с углом бортика кровати, когда он сел перед ней на пол и вцепился в ножку. Шанса на успокоиться и позволить всем мыслям осесть на дне не оставалось — да и он избегал этого. Мало ли, что осядет.       — Как думаешь… — Чонин уже слишком долго сидел над своим листком, составив только список того, что ему необходимо спросить. Почему то Сынмин раздражал его даже тогда, когда всё уже случилось. — …а Хёнджин расстроится или порадуется от того, что ты позволяешь ему себя…       — Заткнись. — Сынмин остановился, чтобы взглянуть на мирно спящего Хвана — не двигается. Но всё равно опасно говорить обо всём при нём, поэтому он сильно нервничал. — Не смей говорить эти глупости. Я потом ему расскажу. Ты же хотел увидеть то, как я сам во всём признаюсь.       — Ну ты так и не помог мне заполнить отчёт. Давай я буду молчать, даже демонстрацию с ваших посиделок показывать в классе не буду, а ты всего-навсего ответишь на несколько простых вопросов, м?       — Со мной точно не Минхо разговаривает? Или ты просто у него слизал грязные манипуляции?       — Признаюсь — слегка вдохновился. Но на тебя же другое не действует. Так что выбираешь?       — Задавай. Но я не буду расписывать какую-то любовь, которой нет, хоть ты и хочешь.       — Эх, ты предсказуем. Итак, первый вопрос: за всю жизнь сколько у тебя было половых партнёров?       — Амм… А как это… Ладно, два.       — Йеджи и Хёнджин?       — Я не имею право рассказывать то, что было, но не связано только со мной.       — Понятно, значит да. Второй вопрос: для чего ты целовал девушку, которую не любил?       — Ты издеваешься? Я же… — Сынмин хотел возмутиться, но вспомнив свои собственные выводы передумал. — Она мне нравилась. И с ней было хорошо.       — Сильно ли для тебя самого изменились ваши взаимоотношения после расставания? Появляется ли желание видеться чаще, как и раньше, разговаривать больше или, в конце концов, целовать её?       — Не появляется, мы расстались на спокойной понимающей ноте.       — Я тебя не про расставание спросил. В отношениях ты относился к ней так же, как и сейчас?       — Конечно же хуже я к ней относиться не стал!       — Ага, понятно       Сделав несколько коротких заметок возле каждого заданного вопроса, Чонин подвёл первую черту для вывода.       Любовных отношений не было. Сынмин всегда воспринимал Йеджи, как друга.       — Следующий вопрос — тактильный ли ты человек в принципе? Не только с ней, а вообще.       — Смотря с кем.       — Поясни.       — С Йеджи был. Ни с кем из класса не был. Если говорить о том, что раньше, то я старался лишний раз к девушкам не прикасаться, хотя хотел. Только не надо приписывать это в ориентацию — я просто немного их побаивался.       — Это я помню. А как же Хёнджин? — увидев смешавшиеся воедино раздражение и смятении в чужом лице, Чонин улыбнулся ещё сильнее. — Я же ничего такого не спрашиваю — простые дружеские жесты. Но если ты скрываешь, значит для тебя это особенно интимный момент, да?       — Он на меня постоянно вешался и обнимал, но он сам по себе такой. Я не мог сделать так же с ним.       — Не мог или не хотел?       — Не мог. — Сынмин продолжал и сейчас считать, что позволительное преобладает над желаемым, хоть уже и не с такой уверенностью. Поэтому для него всплыл весьма логичный аргумент. — Это неправильно.       Сынмин создал фиктивные отношения с Йеджи, в которых мог позволить себе воплощать те физические прикосновения, которые сам себе запретил.       — Ты от родителей понабрал того, что правильно или неправильно?       — Им это не нравилось. Они консервативны и за традиционные отношения.       — Ну теперь то традиционные отношения происходят в этой комнате, а не в твоих барьерах из головы. Не забывай.       — Забуду.       Юху, детская травма. Влияние родителей.       — Заранее скажу — не смей бурчать. Какой именно половой акт тебя устроил больше — с девушкой или парнем?       — Ты издеваешься? Я уснул только под утро, и то проснулся через полтора часа в холодном поту. И сейчас — ты не видишь меня?!       — Я же сказал — не бурчи, а отвечай! Только мне нужен ответ не от головы и твоих предрассудков, а реальные ощущения. Хорошо, если тебе так спокойнее: реакция тела.       — От ваших инъекций моему телу плохо. И это невозможно сравнить с моим первым разом, который я до сих пор не понимаю, как произошёл.       — Ты жалкий, но достаточно милый. Прямо отвратительно прошло, да?       — Ты пытаешься меня подловить?       — Так это же ты оправдываешься, боясь сказать правду.       — Окей — физически лучше так. Но…       — Как «так»? — Чонин принципиально выжимал из Кима всё, что мог. Потому что тот так упёрто боролся с ним, что уже казалось легче поверить в его «традиционность». — Меня за такие отчёты самого где-то запрут, дав вам кого-то менее доброго в качестве куратора.       — А у него психика будет не расшатана?       — Ты же сам сказал: все учёные в этом центре — психи. Жду ответ.       — С Хёнджином было лучше. Но морально — нет. Я не мог воспринимать это, как секс. Просто пытка.       — Так и запишем…       Чёртов упрямец. Физически Сынмина привлекает Хёнджин, но он это умело отрицает даже перед самим собой. Ставлю два дня, а потом сознается.       — Так, последний вопрос. Если бы прямо сейчас я предложил выпустить тебя и запереть кого-угодно другого в комнате, ты бы согласился с этим предложением?       — Нет. — Сынмин достаточно долго думал над ответом, представив развернувшийся вариант событий. И только когда голова смогла найти правильное оправдание для непонятного чувства, он заговорил. — Это было бы принуждением. Не хочу, чтобы кто-то ещё страдал, раз я уже начал.       — А если не по принуждению? Неужели ты думаешь, что на такого красивого альфу не нашёлся бы желающий его омега?       — Всё равно нет. Хёнджину же лучше со мной? Как я понимаю, так он проще переносит гон.       — Так ему и в отношениях с тобой было бы лучше. Так что, после гона заведёте их? Ладно-ладно, это был риторический вопрос. Продолжай биться головой об бортик кровати. Пока что всё.       Остановившись и прижавшись лбом об царапающее дерево, Сынмин минут пять просидел с пустой головой — непривычное состояние для его спутанного стога мыслей. Хоть он и понимал, что наговорил много лишнего и, самое главное, неправильного, поделать с этим ничего не мог.       Не успев оправдаться перед самим собой за ответы, Ким услышал протяжный зевок-стон сзади себя и обернулся. Увидев шевеления наконец просыпавшегося Хёнджина, он сразу же поднялся и ушёл в ванную — чего боится сам не понимает. А тот и не стал его окликать, сонными глазами печально смотря на закрывшуюся дверь.       Сынмин заперся на замок, включил душ и упал на пол, зажавшись под раковиной. Крепко закрыв уши, он решил, что у него осталось мало времени, чтобы разобраться в себе. Чтобы двигаться дальше, стоило понять, куда именно двигаться.       Страх постепенно приобрёл более ощутимую форму, а вместе с ней и причину: Хёнджина он не боялся. Боялся говорить с ним и того, что тот всё узнает. Это знание определённо поведёт за собой череду разговоров, которые безжалостно изменят их отношения. Сынмин осознал, что между «всё или ничего» он больше не хочет выбирать «ничего», однако грань «всего» заметно поднялась. Возможно ли её опустить обратно на тот уровень, который он мог позволить им? Но тут же всплывает иной вопрос: была ли она на этом же уровне вообще?       Ночью, когда они разговаривали, Хёнджин уверенно сказал, что не хочет трогать Сынмина. И Сынмин поверил. Но противные вопросы и вывод Чонина открыли ему глаза — Хван хочет, но не может себе позволить. Глупо было отрицать это, но раз ему сказали одно, то Ким в это одно будет верить.       Ушибленный лоб прижат к холодной плитке, слегка покалывая кожу — отрезвляюще. Но ещё более отрезвляющим был пронзительный крик из комнаты, который невозможно было не услышать под сильным напором воды.       И услышали его все — из соседних комнат выскочили Йеджи и Джисон с держащимся за него Минхо. Сначала все были в ступоре — под дверью стоял врач, перекрыв окно. Услышав второй не такой громкий, но с тяжестью выдавленный крик, Хан хотел оттолкнуть его, но был остановлен.       — Сеньора Хван, лучше съеби, пока не получила. И ты тоже. — выпалил Минхо и утянул к себе в комнату Хана, схватив его за капюшон.       Йеджи наплевала на это предупреждение и с осторожностью прошла мимо захлопнувшейся перед её носом двери. Однако, когда врач нервно цокая отошёл, она успела только столкнуться взглядом с Сынмином. Слегка отрицательно качнув головой, он быстро постучал по двери и закрыл окно — не сейчас. Желание Кима тоже не имело веса, если девушка была настроенна серьёзно — но его испуганный молебный взгляд заставил её уйти. Пока что уйти.

***

      Сынмин вышел из ванной после первого крика. Хёнджин услышал открывшуюся дверь и обернулся — и тогда то врач, не собирающийся тратить своё время и нервы на маленького пугливого мальчика в теле взрослого парня, проколол безымянный палец и взял кровь. Боли не чувствовалось абсолютно, но Хвану она и не нужна была, чтобы тяжко застонать во второй раз. Почти сразу он успокоился, потому что в раздражении сжавшуюся левую руку разжала другая. Пальцы сплелись даже без его особого участия — да и зачем, если это, как и раньше, была забота одного Сынмина. Такое родное позабытое чувство.       — Даже сейчас ты умудряешься бояться уколов. — формулировка как будто издевательская, но голос звучал слишком мягко, чтобы обидеться. — Разве ты не должен был пугать меня и других своим грозным видом?              Отведя взгляд к окну, Сынмин понимал, что точно не сейчас им с Йеджи стоит разговаривать — один короткий жест головой и окно закрылось.       Хёнджин не успел понять, что это значило и ему ли предназначалось, как его повели к кровати. На самом деле ему было без разницы, продолжат ли они просто стоять, сядут на кровать или вообще лягут на пол — главное, чтобы его не отпускали. Хёнджину казалось, что сжимать тёплую ладонь в ответ будет эгоистично — он и так себе слишком много позволил, когда не мог контролировать своё тело. Как бы сильно не хотелось, он отдал Сынмину возможность в любой момент отпустить его, быстро вернув собранный вид.       — Столько раз ввязывался в драки, но с уколами так и не справился, хах. — но Сынмин сам положил вторую ладонь сверху его, как будто умел читать мысли. — Ты как себя чувствуешь?       — Всё в порядке, не переживай. Мин, я опять отключился?       — По мелочи — восьмой час пошёл, хах. Так что не переживать не получилось.       — Ох, правда?       — Нет — ты был в коме двадцать лет и за это время изобрели омолаживающий на эти же года крем. Я не изменился?       — Хорошо, ты обойдёшься без тупых вопросов. А перед тем, как окончательно уснуть днём, что я успел сделать? Не перешёл ли я грань?       — Ты сам сказал — обойдёшься без тупых вопросов, а сам их задаёшь. — Сынмин оставил только одну руку, уже почти не напрягая её, и облокотился об стену, смотря в потолок. — Лучше бы рассказал мне, как себя действительно ощущаешь. Ничего криминального. Я вижу ты успокоился, раз начинаешь глуповато улыбаться?       Ладонь Хёнджина выскочила из чужой руки, потому что он знал — долго радоваться нельзя. Соскользнув с края кровати на пол, он положил голову на колено Сынмина и потёр глаза — может всё ещё спит? Но пальцы, зарывшиеся в его волосах, говорили об обратном — это радовало.       Уколы для Хёнджина были одновременно самым страшным, но и самым приятным из всего, что случалось. Потому что раньше всегда, когда ему приходилось их делать, рядом с ним был Сынмин, держащий его за руку — единственная тактильность, которую проявлял именно он сам. А с голода даже чёрствый кусок хлеба, поданный перед скорой казнью, ощущается, как наслаждение.       — Я вспомнил свой сон. — закрыв глаза, Хёнджин воспроизводил такие же страшно-приятные картинки, какой была ситуация двухминутной давности. — И он достаточно цензурный, чтобы я мог о нём рассказать… Прости, глупая шутка.       — За глупые шутки я всегда отвечал — не отнимай мой хлеб.       — А ещё раньше это я вытаскивал тебя из полнейшей задницы, а теперь ты меня. Разве мы не поменялись ролями?       — Не поменялись — ты, как и тогда, предпочитаешь избегать мои вопросы о том, как себя чувствуешь. Но теперь я буду внимательнее. — Сынмин ворчал, напрягая своё внимание на единственной важной детали, чтобы посторонние мысли переставали терзать его. — Что за сон?       — Знаешь, все мои сны за время гона были слишком реальными. Поэтому я так легко поверил в твою игру, как будто ты мне снишься… Только до этой ночи они были преимущественно кошмарами. Но ночью в моей голове прокручивался вчерашний вечер с тобой… Приятные моменты. А в этот раз были сны-воспоминания. Вот ты помнишь, как мы познакомились?       Сынмин задумался, возвращаясь куда-то далеко. Они общались с начальной школы, и такое воспоминание сидело на самом дне сознания. А если ещё и учесть то, что он последний год старался запрятать всё о Хёнджине в мусорную часть мозга, то вспомнить подобное могло быть и вовсе невозможным. Но у него получилось.       — Мутно, конечно… В буфете в начальной школе разорались друг на друга за булочку с ванилью. Я помню, что простил тебе твою победу, когда ты мне отдал свою порцию кимчи. Великая дружба начинается с еды?       — С прививок. К тому моменту, который помнишь ты, мы уже были знакомы. Точнее наши родители.       — Ах, точно… Я же начал обижаться на тебя из-за булочки только потому, что это был ты. Тебе родители слишком много разрешали, а мне было завидно.       — Под «много разрешали» ты имеешь ввиду использовать по отношению к мальчикам уменьшительно-ласкательное прозвище? Или прилипать к ним? Мне самому было обидно за то, что нас твоя мама постоянно разнимала, даже когда мы подружились…       — Знала бы она, где мы сейчас… Наверно я был бы под домашним арестом целый год. — лёгкий смешок был скорее от напряжённых нервов, нежели от веселья. Промолчав с полминуты, Сынмин стал думать — и его голова буквально разваливалась. Поэтому он решил увести всё в необходимое для успокоения русло. — Так, Хёнджин, не сходи с темы! О нет, я говорю фразами Минхо… Он заперся в моей голове.       — Минхо?       — Не смей злиться. На самом деле Минхо неотёсанный мудила, но иногда… Нет, сейчас мы говорим не о нём.       — Я не собирался злиться… Просто не понимаю, почему вы что-то в нём находите!       Лёгкий толчок от инстинкта «отбери». Хван не хотел слышать никаких «но», ещё и про такого, как Минхо. Но Сынмин не хотел сейчас ничего объяснять. Он хотел послушать.       — Хёнджин. Твой сон. Прививки. Наше знакомство — выкладывай.       — Ладно… — «позаботься» расслабило нахлынувшую злобу. Раз для Сынмина она была неприемлима, значит Хёнджин должен снова улыбнуться и говорить о хорошем. Совсем скоро, в ходе повествования, улыбка стала искренней. — Я слабо помнил, только маленькими картинками, и плюс напоминание от мамы. Но во сне всё получилось очень чётко. Перед школой мы проходили врачей, где мне ставили прививки. И ты там тоже был — наши мамы решили пойти вместе.       — Ты разорался?       — Погоди…

______

      Процедурные кабинеты пахли очень плохо. Удушающе. Поэтому ещё совсем маленький Хёнджин хотел побыстрее со всем закончить — времени на поплакать и на «мама я не хочу» у него не было. Первая прививка сделана быстро, вторая — ещё быстрее, и оставалась третья и домой. Мама обещала, что за хорошее поведение и его смелось, они зайдут в магазин и купят что-то вкусное. Весомый аргумент.       Но если в первых двух случаях Сынмин шёл после него, то в этот раз — до.       — Я не хочу! Это больно, ты мне врёшь! Мама, нет! — задыхаясь и давясь собственными слезами и соплями, Сынмин упёрто стоял перед дверью страшного кабинета. Второй укол в лопатку оказался ещё больнее, чем первый в руку, поэтому теперь доверие к материнским словам пропало окончательно.       — Хватит капризничать — надо! — грустные глаза, смотрящие на миссис Ким, никак её не разжалобили — она волновалась больше за те, что разглядывали её и сына с, по её мнению, пренебрежением. — Немного потерпишь, зато потом здоровым будешь!       — Не хочу я быть здоровым! Не хочу, не хочу, не хочу, не хочу!       — Ты как себя ведёшь? Как маленькая девчонка сопливая! Позоришь меня… Посмотри на миссис Хван — ей краснеть не приходится за своего сына.       — Ну-ну, миссис Ким, не стоит. — присев на корточки поближе к Сынмину, мама Хёнджина старалась улыбаться с той мягкостью, которую заслуживал простой маленький ребёнок. Он же не виноват, что более эмоционально переживает походы к врачам, нежели её сын? Определённо нет. — Мальчики тоже имеют право бояться и немного поплакать. Особенно когда они так смешно дуются. Да, Сынмини?       — Я не дуюсь!       — Хорошо-хорошо, не дуйся. Давай Хёнджин пройдёт вперёд, а ты пока соберёшься с силами, да?       — Ну я…       — Потратим время, пока он ещё порыдает. — миссис Ким недовольно закатила глаза, но всё же взяла Сынмина за руку и отвела от двери. — Смотри внимательно на Хёнджина и бери пример — он то сильный мальчик и ничего не боится!       Вот теперь Сынмин точно дулся, отчего стал хныкать ещё отчаянее. Он же не виноват, что это больно? А «смелый мальчик», ко всеобщему удивлению, слишком неуверенно сделал шаг в кабинет, постоянно оглядываясь назад. Миссис Хван и самой было жаль Сынмина, поэтому она не стала торопить его — в любом случае за ними только миссис Ким и её сын, который с радостью постоял бы ещё подольше. Однако Хёнджин проявил ещё большее сочувствие, нежели можно было представить.       Через пару секунд, как дверь закрылась, из кабинета раздался страшный детский крик, быстро переходящий из плача в настоящую истерику. Хёнджин кричал на маму, кричал на медсестру, кричал на шприцы — на всё, что попадалось на глаза. Он не отбивался, но и не замолкал. А когда внимательно посмотрел на тонкую иглу, медленно входящую в его кожу, то и сам поверил в свой страх. Повезло, что мама держала его — иначе бы точно выскочил.       Миссис Ким встречала вышедших с огромными глазами — она ведь прекрасно видела, насколько легко Хёнджин переносил другие прививки, а на последней так некрасиво запнулся. Все остальные с таким же шоком смотрели на него, но только Сынмину удалось столкнуться с его взглядом. Хёнджин ждал его реакции. А ещё он очень рассчитывал на благодарность и сопереживание — ему пришлось спасти его такой ужасной ценой! Однако вместо этого Сынмин только рассмеялся, уверенно заходя в кабинет — он обязательно расплачется, но уже без криков и капризов, как хотел того изначально.       Зайдя напоследок к педиатру, обе семьи разошлись: кто-то домой для того, чтобы перед отцом пристыдить сына за непозволительную истерику; а кто-то — чтобы подольше прогуляться на свежем воздухе и обсудить всё произошедшее.       Уже пройдя пару метров, Хёнджин отпустил руку матери, чтобы подбежать к Сынмину и крепко обнять его: то ли для того, чтобы показать, как он не обижается за его смех, то ли для того, чтобы ему стало стыдно за свой смех перед таким хорошим Хёнджином — не понятно. Наверно всё и сразу — ребёнок.       — Мини! Пока! — немного отбежав, Хёнджин ещё раз развернулся и помахал рукой.       — Пока! — Сынмин замялся, пытаясь припомнить длинное сложное имя. Получилось плохо, и он добавил так, как запомнил. — Джини, пока!       Наверно это было зря. По пути домой миссис Ким будет долго и нудно рассказывать о том, что уменьшительно-ласкательные прозвища применительны только к девочкам, а для мальчиков, как для будущих мужчин, это тоже самое, что оскорбление. И обнимать тоже следует совсем не так, как это сделали они — если сильно хочется, то можно слегка похлопать по спине, но уж точно не виснуть друг на друге — так можно только с девочками. На логичный вопрос: «а почему мама Хёнджина позволяет ему так делать?» был дан, по её мнению, логичный ответ: «Потому что Хёнджин непослушный ребёнок, а миссис Хван слишком много ему позволяет. Но это потому что он смелый, напористый, да и хулиганство у него мальчишечье, что тоже важно».       Одно стоит сказать наверняка: воспитание миссис и мистера Ким можно понять. Сейчас такое время, что за один взгляд, который какой-нибудь глазастый важный дядя посчитает неправильным, могут и посадить. Да и традиции на то и традиции, чтобы их соблюдать — верный путь уже протоптан предками, нужно идти по нему.

***

      — Хоть сон и маленький, но всё было так чётко, как будто от эффекта соннания. — после глубоко выдоха, Хёнджин решил добавить свои ощущения ото сна. Как будто самое удивительное заключалось в его детальности, а не в пересказанном.       — А ты как будто пробовал, раз так уверенно говоришь. — на Сынмина услышанное произвело огромное впечатление, и он мог только отшутиться.       — Я читал! А вдруг в инъекции что-то такое есть?       — Она может вызвать эффект, схожий с соннанием, когда тело и мозг человека на пределе. — вмешался Чонин, ломая ощущение интимного разговора. Как будто и без него им было сложно говорить. — Кстати анализ твоей крови неплохой, ты просто сильно себя передержал, Хёнджин. Возможно твой мозг будет точно так же отключатся все оставшиеся два с лишним дня. А возможно и нет.       После хороших новостей последняя фраза ощущалась отвратительно. Сынмин и без неё переживал о том, что Хёнджин всё узнает раньше времени. А теперь его окончательно бросили в этот страх. Для Хёнджина это тоже не было ничем успокаивающим, но он решил не скрывать своё раздражение.       — А улыбашку можно как-то отключить на два с лишним дня? — подняв голову и взглянув совсем грустными глазами, Хёнджин говорил не так тихо, как стоило бы.       — Нет, к сожалению. — это смогло повеселить Сынмина, и он отолкнулся от стены и пригнулся, чтобы лучше видеть слегка нагловатую улыбку. — Но знаешь, на меня мама и в старшей школе наседала за то, что я когда-то там боялся уколов и позорил её. Наверно вы с Чонином не врёте.       — Да пошли вы к чёрту! — теперь Чонин решил помолчать, но от камер не отходил.       — Меня мама хотела к психологу повести, но я соврал, что всё в порядке и больше таких сумасшествий не происходит.       — Я расскажу ей про тебя. — на это Хёнджин хотел возмутиться, но вскоре Сынмин высказал тот страх, который Хёнджин хотел бы сразу выбрать из его головы. — Возможно… возможно это я виноват в твоей фобии.       — Не думаю. Виноваты грёбанные учёные, которые смогли придумать препарат для изменения физиологии человека, а вот бесшприцевый способ для сдачи крови — нет.       — Обидно… — Чонин действительно хотел отмолчаться, но над ним как будто специально издевались. — Вот так и старайся для человечества, чтобы оно не померло. Если бы не центр, вы бы так и грызлись.       — Рано или поздно, но мы бы и без ваших экспериментов помирились. Мин, ты же…       — Так, ты в полном порядке. — ударив себя по коленям, Сынмин быстро поднялся, придумав удовлетворительную ложь для своего ухода. — Я тебя очень долго выжидал и от нервов чувствую себя грязным, хах. Поэтому сейчас схожу в душ. Или тебе лучше…       — Конечно иди. — Хёнджин прикусил язык за то, что слишком размечтался. Стоит пока быть осторожнее. — Прости за эти проблемы.       — Я продолжаю ждать извинений человечка в камере. А ещё лучше от государства. Как только им станешь, я подумаю, чтобы принять твои извинения. А пока не говори лишнего.       — Тогда спасибо. Я не могу представить в полной мере, что с тобой происходит, но благодарен даже за ту часть, которую понимаю.       — Ты и не должен понимать — это моя забота. Я просто отрабатываю за то, чем в наглую пользовался все эти годы.       Дверь закрылась раньше, чем Хёнджин успел начать отрицать услышанное. Он же знал, какой из себя Ким и как ему сложно было делать многие вещи. Но он делал — получать это от того, в чьём мире подобное запрещено, ценилось намного выше, чем сотня самых нежных людей.       Ещё несколько раз попробовав докричаться до Сынмина и получив в ответ только молчание, Хёнджин устало протёр свои глаза. Теперь и доли той улыбки, что во время всего разговора сопровождала его, не осталось. Зато она появилась у того, кто почти не моргая наблюдал за ним. Они, наконец, остались наедине.       — Чонин, почему ты запер нас с Сынмином?