Примета такая

Арсений Сергеевич кокетничает. Вчера они уехали вместе, вместе ели относительно невкусные мидии («Да это очень вкусно, Арс! Прям крутой рестик! Ну, эти, как их — водоросли какие-нибудь тебе возьмем, если не зайдут, но это прям реально вкусно! Нету там никакого привкуса, не выдумывай, это тебе что, карп, селедка? Это ми-ди-я, жирненькая, с соусом — ваще же улет!»), позапозавчера — единогласно вкусные вареники, в понедельник никуда не пошли и ограничились доставкой чего-то практически постного («Шаст, ну ты поклюй, что ли, индейку, я не знаю, а то щас год-два и вслед за легкими желудок выплюнешь. Ты индюк, кстати — ну, понял? ты — то, что ты ешь. Да-да, и я тоже, ты только жуй уже давай!») и так далее — и все те дни, пока он в Москве и не занят выполнением накопившихся здесь дел, они проводили вместе, преимущественно слипшись на Шастовом диване. А дел здесь у Арса накопилось немало, и Антон, честно говоря, сразу же запутался, в какой день и где у него что, поэтому вопросов задавал мало, не жаловался, оригинально комментировал скидываемые ему рилсы и каждый раз терпеливо ждал вечера. То бишь встречаться они начали (Надо же, напомните, сколько лет прошло с их первого поцелуя?..), а Арсения ему все равно не хватало. С недавнего времени при возникновении любой проблемы, касающейся их с Арсением, в лоб тут же прилетает очевидный ответ: нужно поговорить. Поговорите, Антон: вы по гроб обязаны этому «поговорите», если бы не это «поговорите», вы бы не сдвинулись с мертвой точки, у тебя, Антон, было бы гораздо меньше поводов так счастливо отсвечивать, думая о своей жизни. Разговор о набившей оскомину проблеме Москва-Питер состоялся, но закончился неприятно, хоть и ожидаемо — Арсений, держа его за руку, в очередной раз размеренно и  спокойно проговорил все рациональные причины, по которым он живет и будет жить там, где живет, а Антон, по два раза сказав «да в пизду это все» и «ебать, ну, конечно», все в очередной раз понял и согласился. Разумеется, он и сам по своему обыкновению бывает сильно, очень сильно занят — страшно подумать, насколько, но это вещь привычная, и он старается ее контролировать, да и по сравнению и с нахождением в разных городах это обстоятельство как будто на ситуацию сильно не влияет.  — Шаст, подкинь до съемной. Как гром среди ясного неба. Второй Шастун совсем скоро снова ретируется в свой Питер, и поминай, как звали — неужели его это устраивает? Почему сейчас он стоит посреди офиса, хлопает глазами и совершенно невозмутимо ждет ответа на просьбу подвезти его до съемной квартиры? Будь Антон помоложе, а пропасть между ними… просто была бы, эдак, года три назад, эта ситуация была бы более органичной. Антон бы кивнул, не подавая вида, что внутри у него что-то панически кипит и из ушей и носа вот-вот рванет пар, совсем как у бабушкиного чайника, и они молча поедут до отеля. Арсений будет загадочно смотреть в окно и томно моргать, а Антон имитировать расслабленное вождение, представляя, как его пригласят подняться, и отчетливо понимая, что этого не случится, а потом поедет к себе один, сокрушаясь на то, что сделал, что мог сделать и что не сделал. Но это позади — Антону, вообще-то, 32, он, вообще-то, взрослый мужик в каких-никаких отношениях, поэтому, посмеиваясь, спрашивает своего бешеного: — На кой хрен тебе туда? — грубоватые по отдельности слова вместе с этим лицом звучат почти ласково.  — Ну — как? — Арсений талантливо удивляется. — Отдыхать и набираться сил. — Это и у меня можно, — их так-то не то чтобы слушают, но какое-то перманентное стремление никого не смущать заставляет говорить чуть тише. — Шаст.  Что означает: «хорош, просто сделай, что просят». Или: «отвали». Или: «не можно». Или: «пожалуйста». Или: «че хочу, то и ворочу». Чем дольше Антон думает, тем больше вариантов возникает, но суть у них примерно та же. Ладно. — Хршо-хршо, — лицо у Антона совсем как у мальчика-в-пижаме с того старого мема, но он больше не докапывается и ничего не выясняет. «Никто не знает, что у него в голове» — эта фраза применительно к Арсу теперь работает лишь периодически, ведь Антон что-то да знает. Сейчас он отчетливо видит, что тот что-то задумал, и славливается легко и непринужденно, предполагая, что это вполне в его духе — поиграть в долбачей (читать как «освежить отношения»). Не мог же он просто устать от него и хотеть без адекватных объяснений уехать к себе? Гораздо вероятней желание повымудряться, может, ему интересно прожить привычный сценарий при новых вводных. Может, это даже романтично — подвезти коллегу… Тогда он будет показательно молчать, собираясь, и даже выйдя из офиса заговорит не сразу, постреляет глазами, обязательно скажет что-нибудь двузначное и оголтело странное, стоя рядом, пока Антон курит, может, спровоцирует ряд случайных касаний…  Но нет же — Арсений, собираясь, втягивает в разговор и Антона, пока треплется о чем-то с остальными присутствующими, то есть не делает вид, что они не знакомы, как это иногда случалось раньше (ведь он ко всем относится одинаково), и вот Антон обнаруживает себя с его рюкзаком на плече справа наперевес с его шоппером в руке слева. Все вполне привычно. И Антон теряется.  А потом Арсений улыбается, чуть опускаются его верхние веки с тенью от ресниц, а еще у него едва заметно дергается кончик носа, и вообще выглядит он как полное отсутствие причин о чем-либо волноваться — и Антон смотрит, и Антон почти не думает, пока они спускаются к Тахо. Арсений ворчит на грязный коврик у водительского сидения и едва ли не просит куда-нибудь заскочить по дороге — все выглядит совершенно как обычно, никаких игр. Сомнительные мысли нагоняют снова, когда Антон понимает, что понятия не имеет, куда ехать, ведь даже адрес не было случая узнать. В голове снова сквозит: «Съемная хата, Арс, серьезно?» Арсений не замечает перемены в Шасте, отвлеченный чем-то своим, кидает ему улицу и дом, и они едут под радио и настоятельные рекомендации навигатора практически молча. Раза четыре Арсений поглядывает на него очень резко, любопытно и, как считает он сам, незаметно — не менее уставший и потрепанный после съемок Антон засекает только два, но значения не придает. Дорога пролетает слишком смазанно и быстро; заехав во двор, Антон не смотрит в окна по бокам даже мельком. Он глушит двигатель и замирает, слышно, как он набирает воздух, прежде чем начать говорить, но ни слова не произносит. Ладонь Арсения еще не касается ручки двери. — Поднимешься? — вдруг спрашивает он, нарочито не смотря Антону в глаза. Шаст точно не понимает: если он все-таки хотел остаться вместе, зачем была нужна съемная квартира? Может, незакрытый гештальт?  — Зачем? — выпаливает и тут же жмурится. Глупый. Даже мама говорила: если девушка приглашает к себе — нужно идти. Не нужно спрашивать. Нужно идти. Реалия, конечно, другая, но совет дельный. Сиюминутное осознание неразумности сказанного выбивает из головы и намерения поговорить, и вопросы к приглашению. Но второе вскоре возвращается. — Кофе, Шаст, попить. Господи, — чеканит насмешливо. Ответа не дожидается, открывает дверь и выходит из машины. Точно незакрытый гештальт — отработка за все те разы, когда Шаст на этом моменте разворачивался и тоскливо удалялся, мелькая фарами на прощание. Антон идет следом, гипнотизируя Арсов затылок, пока тот справляется с домофоном. Вполне обычным, кстати, как тот, что был у них в Алтуфьево или даже в Воронеже, впрочем, не факт, что его скоро не заменят на один из «умных», это все-таки приличнейшего вида сталинка, до них такие вещи по идее должны доходить даже быстрее, чем до муравейников типа Шастова.  Антон успевает бросить: — Я чето вообще тебя не понимаю. Арсений ответить: — Все в порядке. И это работает, это почему-то действительно успокаивает.  Первое, что поражает внутри — черно-белая плитка на полу. Чистая. Странная. В остальном, за исключением слишком изысканных перил, обычный подъезд. Лифт есть, но все, что остается Антону, это тоскливо посмотреть в его сторону, поскольку Арсений конечно же кидается на лестницу. К тому моменту, как Шаст, дыша все тяжелее, карабкается с четвертого этажа на пятый, ключ в двери уже поворачивается, но теперь Арсений не спешит. — Ну, Шаст, — говорит он, отворяя дверь и отходя чуть в сторону, давая пройти, — ныряй. Вперед! Антон первым заходит в темное помещение и оказывается в небольшом коридоре. Оборачивается обратно к выходу и видит какую-то чересчур счастливую улыбку на лице напротив. — Ты веришь в приметы? — спрашивает Арсений, делая шаг вперед, он чуть нервно барабанит пальцами по дверному косяку и смотрит куда-то в сторону, а поджатые губы сдерживают лезущую наружу улыбку; ответить не дает — то ли настолько сильно нетерпение, то ли так запланировано. — А древние славяне верили. Есть многие трактовки, но суть одна: в новое жилище первым нужно непременно пускать именно кота. Иначе беда, несчастье.  — Чего? — Антон шевелит губами, обрабатывая услышанное и пытаясь уцепиться за какой-то смысловой корень сказанного.  — Ну, кот — он как посол доброй воли, дружится с духами, которые живут в доме, обеспечивает остальным теплый прием. Примета такая. Не знаю, конечно, как ты с духами, но, думаю, нам и не надо дальше разматывать, а то далеко уйдем. Я-то это вообще к тому, что ты кот. Такая шутка. — Как понять «новое жилище»? — Во-от, — радуется Арсений, захлопывая наконец дверь, — правильные вопросы.  В темноте он комично начинает хлопать вдоль стены, явно в поисках выключателя, и кажется, что проблема возникла бы и при свете. Но вот он, видимо, нащупал: раскрывает ладони, немного разводит руки в стороны и артикулирует протяжное «та-дам». Одновременно с этим, видимо, уже локтем, щелкает выключатель, и помещение освещается. Антон вскидывает брови и приоткрывает рот в удивлении и немом вопросе. Арсений энергично кивает и улыбается уже совсем широко. Его почти трясет. — Это съемная хата, — Антон утверждает, не спрашивает, как бы озвучивает имеющуюся конкретно у него информацию, вернее, данную ему информацию, ну максимум сверяется, но очевидно, что это вопрос — уже очевиден и ответ. — Нет! — смеется Арсений и по-детски хлопает в ладоши.  — Ты?.. — роняет Антон и подходит ближе. — Да! — ему радостно отвечают. — Твоя?.. — Антон заводит большой палец за спину и указывает им назад, вглубь квартиры. — Да, — повторяет он, глазами бегает по сторонам, и Антону бы сейчас тоже осмотреться, взглянуть вдаль коридора, оценить обстановку, но он продолжает сверлить Арсения, подбирая слова. — Арс, ты серьезно? — он осторожно касается его локтя, лицо сосредоточенное — кажется, сейчас он узнает что-то важное; на самом деле, конечно, уже знает, но хочет услышать, убедиться, действительно на это надеется. — А это… Это значит что?  — Ну ты соображай, — советуют ему немного смущенно и смотрят выжидающе.  Антон чуть оглядывается, даже несколько воровато, выдерживает минутку тишины. Не сговариваясь, заточенные друг под друга, Антон чуть наклоняется, а Арсений едва заметно отрывает пятки от пола. Шастун аккуратно берет лицо Арса в ладони и касается его носа своим, а потом оказывается еще ближе, так, что их ресницы, может, соприкасались бы при моргании — но они даже не моргают, смотрят, не отрываясь, тепло и ясно. Арсений совсем не может не улыбаться, его руки ложатся Антону куда-то под куртку. Тот наконец произносит, восхищенно улыбаясь: —Это все ради шутки про кота? Отвечают тут же: — Это все ради шутки про кота. Вообще все, все эти годы. Вдруг становится очень хорошо и очень стыдно — но правда, не мог же он знать, что все эти внезапно свалившиеся дела, крадущие у них их время, были непосредственно связаны с тем, чтобы это время больше вообще не заканчивалось? Что он там думал? Что от него устали? Что наскучил, что надо что-то освежать? Да даже что Арсений просто сошел с ума. Какая глупость. Ну, кроме последнего.  Оказывается, его Арсению не хватало даже больше, чем ему Арсения. От понимания этого искры сыпятся из глаз. — Вот ты козел! И ни слова… Ни слова не сказал. Козе-е-ел! — дообработав произошедшее, Антон проговаривает ему это уже куда-то в лоб. Задуманное выполнено — обойдя и тщательно осмотрев все комнаты, оценив масштабы, они покидают новую, пока еще пустую квартиру и возвращаются в Тахо, едут теперь по привычному маршруту и проводят вечер, ночь и утро вместе, как Арс в итоге и планировал. С утра доезжают до офиса занеженные и сонные и, кажется, уже спорят, паркет или ламинат.  Второй Шастун совсем скоро снова ретируется в свой Питер — а потом вернется, но на этот раз навсегда.