All Of Me Wants All Of You

***

      ......вдох…выдох…вдох.       Он дышит глубоко и надрывисто, неравномерно даже, то стараясь заполучить больше кислорода, чем могла бы вместить собственная грудная клетка, то пытаясь выпустить больше углекислого газа, чем в ней было. Лёгкие горят и никак не хотят работать вновь так, как от них требуется. Ощущения такие, будто некто поместил их в полный вакуум, а после решил залить немного лавы — так, для собственного веселья, только Калебу смешно совсем не было.       А в ушах — громкий звон.       Пытается не поддаваться панике, казалось бы, давно должен был привыкнуть к этой части своей жизни. Калеб и привык, он вообще ко многому научился привыкать — заслуга чужого воспитания и собственного желания просто выжить.       Но теперь это гадкое всепоглощающее чувство вернулось, заползая ядовитым змеем и отравляя всё внутри.       Он шкребёт ногтями, всегда идеально ровными и покрытыми прозрачным лаком, по белоснежной поверхности раковины из мрамора. Поднимает ладонь выше, ещё выше — туда, где, как ему кажется, сейчас готово было выпрыгнуть собственное сердце. Прикоснётся, и правда, вот оно — бьётся словно бешеное, выдавая все двести ударов в минуту. Триста? Четыреста?       Хочется взять и вырвать его, со всей дури рукой проникнуть под собственные рёбра, раздирая кожу с мышцами, и выкинуть — за дверь, из окна, куда угодно, лишь бы его больше не мучало и не заставляло испытывать это раз за разом. И мозг с ним заодно — тот виноват не меньше, если не больше. Но сделать этого не получается и за собой он оставляет лишь пару красноватых полос посреди груди.       Если бы можно было существовать не испытывая абсолютно ничего, по заветам приёмного отца, то в данный момент он, без каких либо сомнений, согласился бы на этот вариант.       Калеб всегда ненавидел себя за моменты слабости. Даже в детстве, будучи ребёнком, ему казалось, что другие ненавидели его за это тоже. Родители особенно. Ненавидели за то, что не мог быть достаточно сильным, чтобы справиться даже с собственными проблемами. Собственными эмоциями и чувствами — как тогда он должен был разобраться с тем, что поджидало его за порогом родного дома?       Больше, чем себя, Калеб ненавидел только грёбанную способность чувствовать.       …вдох…выдох…вдох.       Он старается привести себя в порядок и успокоиться хоть немного, но руки непослушно дрожат и не слушаются, не давая убрать упавшие на лицо пряди волос. Сжимает кулаки до побелевших костяшек и громко ударяет ими о что-то, окрашивая и поверхность и собственные ладони в кровавый оттенок. Сил физических у него всегда было достаточно, в состоянии аффекта — тем более, даже если направлены те были против самого себя.       Краткий взгляд наверх, в зеркало. Свет он не включал, но всё равно смог оценить, и это даже учитывая снятые импланты, то, насколько откровенно паршиво сейчас выглядел. Волосы — распущенные и запутанные: понадобится не один десяток минут, чтобы те привести в порядок. Глаза с расширенными донельзя зрачками, почти скрывавшими за собой радужку. И синяки под ними такие, от которых вряд ли помогут даже любимые патчи: придётся замазывать тональником, или, наплевав на всё и всех, пойти на работу прям так, распугивая подчинённых, что по пути встретятся.       Увидел бы его кто-то — точно бы подумал, что тот в пьяную драку с кем-то вляпался, или суженую свою от грабителей на улице спасал, либо же принял нечто… нечто. Вот только его суженый мирно посапывал в кровати, рассматривая уже десятый сон, да и драться Калеб больше не любил.       Мысли о человеке, с которым их отделяла всего лишь пара стен, постепенно приводят в себя и заставляют слегка успокоиться, а пульс вернуться к допустимым параметрам ударов в минуту. В конце концов, его не стоило будить. Последнее, чего ему бы хотелось, чтобы тот увидел мужчину таким — жалким и слабым, напоминающим лишь тень себя настоящего. Настоящего? Такого, каким тот старался казаться всем, а каким он был настоящим — сам Калеб даже и не знал.       …вдох, выдох, вдох.       Он открывает кран, зачерпывает руками ледяную воду и обдаёт ею лицо — отрезвляет хорошо, да и мысли постепенно к порядку возвращает, хотя их было бы лучше отключить вовсе и думать перестать. Держит волосы и туго перевязывает резинкой, хоть по дому и всегда с распущенными ходил, но так он уже больше напоминал себе себя. Калеб не особо заботится о том, дабы распутать их, за что с утра, несомненно, будет себя ругать, но сейчас — плевать.       Еще пару минут он просто стоит, слушая как продолжает литься вода, соединяясь в единый белый шум, который заполняет его сознание. Пусть и на мгновенье, но ему становится лучше, а после остаётся лишь закрыть кран и дверь за собой.       Путь до спальни тот находит вслепую — это было легко, ведь жил Калеб в этой квартире уже не первый год и выучил каждый уголок наизусть. Шаг прямо — слева висит картина, подаренная Кейт, еще два шага прямо и справа шкаф, доверху наполненный какими-то винтажными приблудами из коллекции Калеба и книгами, большинство из которых даже не открывались ни разу. Повернуть за угол и там, на самой солнечной стороне квартиры располагалась их спальня, и гостевая — ровно напротив.       Веки поднимать не хотелось вовсе, он предпочел аккуратно массировать их большими пальцами обоих ладоней, стараясь прогнать нарастающую головную боль.       Наощупь отыскивает свою половину кровати: ту, что справа от двери и ближе к окну. Старается сесть на неё как можно тише, но матрас всё равно скрипит и мужчина с недовольным оскалом думает о том, что его стоило бы заменить еще пару месяцев назад, только руки всё до этого не дойдут.       Но Лололошка, и Калеб был готов благодарить за это всех существующих Богов и несуществующих Архонтов, не просыпается.       …Он…он ведь спит, так?       Мужчину вновь, прям как там, в его кошмаре, охватывает животный страх, стоит ему лишь подумать об этом. Он ведь рядом, правда? Этот надоедливый, но такой близкий и родной комиссаришка всё еще рядом с ним —       Не ушел, громко хлопнув входной дверью, не распался на десятки тысяч мелких искр и не растворился в воздухе, отправляясь спасать очередной умирающий мир, верно? Верно же?              Да, о том, что Лололошка — мироходец, Калеб знал. А вот о том, что об этом знал Калеб, Лололошка и понятия не имел.       Он об этом и не должен был узнать, ведь парень слёзно умолял Райю никому не рассказывать. Райя согласилась, даровав Лололошке спокойствие о том, что его секрет останется в тайне. А потом впервые пошла против воли своего хозяина.       Калеб о её мотивах не знал, да и расспрашивать не особо хотелось, но был ей благодарен. Или не был. Узнать и осознать то, что человек, которым дорожишь чуть ли не больше всего на свете, может в один момент… исчезнуть, было сложно. Исчезнуть просто так, без причины, просто потому, что так решили какие-то невидимые силы свыше, или это его ОМП. Верить в это не хотелось абсолютно, но серьёзное лицо девушки перед ним не оставляло ему ни единого шанса.       Он слишком многое потерял за свою жизнь.       Сложно и больно. А еще в какой-то момент стало смешно. Настолько, что тяжело было сдержаться: подумать только, из тысяч и тысяч людей он умудрился выбрать именно его!       Выбрать его. Возненавидеть. Привыкнуть. Даже полюбить.       Судьба явно любила играть с ним в жестокие игры, а Калеб устал проигрывать.       Он не знал, что предпочёл бы — прожить месяцы и годы в неведении, узнав обо всём лишь постфактум, либо вот… так. Морально готовя себя к этому событию, да только это вряд ли поможет.       В этой жизни Калебу не везло абсолютно и беспросветно.       И вот уже какую ночь подряд он просыпается прямо как в клишированных фильма — в холодном поту и с застывшим криком на губах. Криком немым, который никто и никогда не должен услышать, который сам Калеб слышал лишь в своих кошмарах.       И в сегодняшнем видении, как и в сотне предыдущих, ему видится собственное полное одиночество.       Рука, которая тянется вперёд, пытаясь ухватиться за призрачную мечту оставить рядом с собой. Прижать, сжимать до хруста костей, не отпускать, даже если придётся приковать цепями к собственной плоти.       Родные синие глаза смотрят прямо на него, проникая в самые потаённые уголки чужой души. Больше не греют, напоминают тёмные глубины ледяных вод — такие же чистые и холодные.       Калеб знает, прекрасно понимает, это всё — нереально, но легче не становится, наоборот, будто его нервные окончания оголены и чувствуется всё раз в сто, нет, тысячу сильнее, чем должно. И в миллион раз сильнее, чем хотел бы сам мужчина, а хотел бы — никак.       Он хочет что-то сказать: может умолять остаться, может — проклинать за то, что на его пути встретился. Но ему отрицательно машут головой.       Язык любви Калеба — поступки, а не слова. Говорить красиво он всё равно не умеет, да и Лололошка тоже. Они оба предпочитали высказывать всё действиями.       Но что делать мужчина не знает, и лишь смотрит как образ пред ним теряет свой человеческий вид, рассеиваясь миллионами песчинок в воздухе.       Калеб хватается за голову, с силой сжимая свои и так растрёпанные волосы. Больно, и хорошо, что так — может хоть физическая боль прогонит застывшую перед глазами картину. Помогает, пускай немного, но действительно помогает, только повернуться ему всё ещё страшно. Страшно, но жизненно необходимо удостовериться, что парень, так мирно лежащий рядом, — не плод его больной фантазии и не галлюцинация, вызванная слишком частым недосыпом.       …вдох, выдох, вдох.       Тёплая ладонь находит свой путь к чужой руке, аккуратно, почти невесомо прикасается к ней. Чувствует чужой пульс. Тут, на месте, из плоти и крови. А если посмотреть?       Не исчез. Славно.       Калеб, как и в каждую из ночей, ложится рядом, обвивает руки вокруг чужой талии и притягивает к себе, вдыхая запах родного тела. Парень в ответ и сам прижимается ближе. Привычная картина. Лололошка спит крепко, не просыпается, пришлось смириться с тем насколько, на удивление, тактильным бывает Калеб по ночам.       Первые утренние лучи проникают сквозь просвет фиолетовых штор, играют с тёмно-коричневыми, слегка волнистыми, волосами, обрамлявшими юношеское лицо. Во сне тот выглядит так умиротворенно и расслабленно — ни единой морщинки, только хмурится слегка, когда непослушный солнечный зайчик попадает на левый глаз. А затем поворачивается на бок и укрывается одеялом с головой: так точно не потревожат.       Калеб этого делать и не собирался — ему срочно понадобилось немного свежего воздуха.

***

      Курение — привычка вредная и крайне пагубная, и Калеб был бы рад избавиться от неё, вот только запах крепкого табака и чувство никотина в лёгких уж слишком хорошо успокаивали его.       Лололошке это тоже не нравилось — тот, поначалу, кривил нос и демонстративно махал рукой перед собой, да и мужчину пытался уговорить бросить. А когда понял, что тот упрямее любого осла в его поселении — выгнал на балкон, чтобы: «не провонял мне тут всё!». Недвижимость, конечно, принадлежала Калебу, но тот спорить не стал: раз Лололошка идёт ему на уступки, то ему тоже стоит. Да и балкон был утеплённым.       Он поджигает первую сигарету, тихо матерясь на пламя зажигалки, задуваемое утренним промозглым ветром. Стоило бы поджечь её прежде, чем во всю открывать окно, но Калеб лёгких путей не ищет.       …вдох, выдох, вдох.       Мужчина наслаждается тишиной всё еще спящего города и пастельными цветами рассветного солнца. Кладёт руки на подоконник, облокачиваясь на него и наклоняясь, высунув голову из окна.       — Прыгать собрался что-ли? — голос позади него тихий и сонный, а предложение прерывается зевком, — Я тебе так сильно надоел?       — Я тебя опять разбудил?       — Не переживай.       Калеб предпочел проигнорировать первый комментарий парня — колкого ответа у него сейчас не находилось.       Слышны шаги босых ног по полу, ближе, всё ближе, и к нему прижимаются сзади, утыкаясь носом куда-то в район лопаток, и Калеб обещает себе, что обязательно купит сюда ковёр — большой и тёплый. Непременно синего цвета.       — Ты оставил дверь на балкон открытой. Я замёрз.       Теплолюбивый, чёрт бы его побрал, и Калеб прибавляет в список покупок пару пуховых одеял. Не забыть бы потом записать это.       — И комнату потом сам проветривать будешь от сигарет своих.       — А ты ещё сильнее от открытых окон не замёрзнешь?       — Ничего, согреешь меня.       В ответ на это Калеб лишь хмыкает — он был не против такого предложения.       Лёгкое прикосновение к своим пальцем, Калебу кажется, что его просто хотят взять за руку, но Лололошка ловко выхватывает никотиновую палочку из рук и, не глядя, выкидывает в окно.       Обидно — это была последняя.       — Перестань, — Калеб говорит мягко, но нотки недовольства всё равно проскальзывают, — я курю не так часто. Только когда надо успокоиться.       — Как-то слишком часто тебе нужно успокаиваться.       — Работа такая.       — Это ты из-за неё по ночам постоянно просыпаешься?       Чёрт. Калеб действительно верил, что Лололошка этого не замечал, а если и замечал, то особого значения не предавал. Неприятная оплошность.       Мужчина отлипает от созерцания пустых улиц и закрывает окно, поворачиваясь к комиссару лицом. Тот кажется уже не таким сонным: смотрит на него довольно серьёзно и брови сводит к переносице.       Господи, Калеб был готов признаться во всех свершённых и несвершённых им деяниях, лишь бы тот перестал глядеть на него так. Стыд мужчина испытывать не любил, особенно перед кем-то, кем дорожил настолько сильно, и он старается отвести взгляд хоть куда-нибудь, смотрит в сторону и выглядит, наверняка, невероятно глупо.       — Пойдём дальше спать, ещё совсем рано, — Калеб старается говорить спокойно и наивно надеется, что сможет перевести тему.       — Калеб, почему ты мне не доверяешь?       В нём, на долю секунды, что-то ломается и хочется громко закричать, что доверяет, доверяет больше, чем кому-либо, больше, чем самому себе, хочется упасть перед ним на колени, сжать в своих объятиях и больше никогда не отпускать. Рассказать всё о том, что испытывает, о всех своих переживаниях, страхах, молить, чтобы тот пообещал, что не уйдёт, не бросит его одного.       Злится. На себя и на Лололошку тоже, и на природу его, и если бы это помогло, то прямо сейчас он был готов вырвать этот его орган «какогототам» перемещения, только бы это остановило его.       Калеб себе омерзителен.       …вдох, выдох, вдох.       Нет. Лололошке не стоит об этом знать, Калеб не хочет беспокоить его своими глупыми проблемами. Он предпочтёт создать тому видимость идеального мира, каким бы фиктивным это видение не было на самом деле.       — Всё в порядке, честно. Просто нервы уже не те, что были раньше.       — Будто у тебя они и раньше были в норме?              — Твоя правда.       Тихий смешок. На его лицо аккуратно ложатся чужие ладони, тонкие пальцы поглаживают трехдневную щетину и парень даже не жалуется на неё, как обычно. Лололошка ему в глаза не смотрит, думает о чем-то своём и Калеб уже хочет спросить его, но того прерывают:       — Ладно. Я тебе верю.       Это — ложь, Калеб понимал.

***

      …вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох…       Калеб так и не смог уснуть вновь, лежит на кровати и высматривает собственное размытое очертание в натяжном потолке. Думать не хочется абсолютно.       Фигура рядом с ним движется, а после встаёт с шелковой простыни. Калеб голову не поворачивает — продолжает следить за всем в отражении, лишь на секунду сжимает чужую руку, переплетает пальцы, поглаживает грубоватую, от вечного физического труда в поселении, кожу, а после отпускает.       В квартире стоит абсолютная тишина и он почти что слышит, как бьется чужое сердце, гоняя кровь по венам, а в собственном кабинете отбивают 11 часов дня настенные часы. На кухне открывается кран с холодной водой, включается плита, а парень что-то напевает себе под нос. У Калеба слуховых имплантов не имелось, но ему казалось, что слух у него был даже лучше, чем у Лололошки, который пользовался ими на постоянной основе. Неудивительно — эта способность не раз его выручала.       Слишком тихо. Нужно бы включить проигрыватель.       В его обзор внезапно попадает лохматая макушка, которая мельтешит у прикроватной тумбочки, исчезает, а потом появляется ближе, и вот на него уже смотрят вверх тормашками. Забавный ракурс.       — Если ты принес мне не кофе, то я буду крайне разочарован, — голос Калеба слегка хрипит, но это и не удивительно: за последние пару часов тот не сказал ни слова.       — Чай. С травами и ягодами. Я сам собирал в поселении, — последнее предложение было произнесено с толикой гордости.       — У нас скоро вся кухня будет ими завалена.       — Он хорошо помогает успокоиться, — парень пожимает плечами, — тебе будет полезно.       К нему наклоняются и мягко целуют: чужие губы прикасаются к собственным всего на долю секунды, прежде, чем парень отстраняется.       Калеб хмурится. Он недоволен — знает, что это поцелуй на прощание, но отпускать сегодня Лололошку он не планировал. Хватает за руку вновь, на этот раз немного сильнее, чем хотелось бы, зато стоит слегка потянуть на себя и тот плюхается на кровать, резко выдыхая от удивления.       — Калеб, мне нужно в поселение, — в голосе Лололошки можно тоже услышать толику недовольства, — я и так с тобой тут пол дня провалялся.       — Не нужно. У тебя сегодня выходной.       — И кто же это решил? — комиссар уже не сопротивляется, понимает, что квартиру ему вряд ли удастся покинуть.       — Я.       И он даже не шутил, в конце-концов, как Главный секретарь, мог себе и такое позволить. Да и Лололошка мог бы тоже, но тот уж слишком трудолюбивый и преданный своему поселению и его жителям. Калеб это ценил, но внезапно очень захотелось побыть эгоистом и завладеть этим парнем на этот день, не делясь ни с кем абсолютно.       Он всё еще боялся, что если отпустит — то больше не увидит никогда.       Лололошка залезает на кровать с ногами и Калеб сразу же кладёт свою голову на чужие колени. Увидел бы его кто-то в таком положении — вряд ли бы собственным глазам поверил, и только этому неугомонному парню было позволено знать насколько же сильно Калеб нуждался в близком контакте.       Тот проводит рукой по его волосам, поглаживает и слегка удивляется, когда пальцы цепляются за спутанные локоны. Старается их распутать, что казалось легче, чем оказывается на самом деле, и приходится тратить не менее пяти минут на один. Его движения аккуратны, но руки привыкли к тяжёлому труду и приходится приложить усилия, чтобы не доставлять лишнего дискомфорта.       — Что у тебя за ураган по голове прошёлся?       — Тебе ли это спрашивать, у тебя на голове такое, — Калеб поднимает руки в воздух, выделывая пальцами фигуры непонятных форм, — постоянно.       — Вот именно, что у меня, — Лололошка выделяет голосом последнее слово, — это постоянно. А ты то у нас «мистер идеал».       — Считай, что я решил попробовать новый стиль.       — Больше не пробуй, тебе не идёт.       Калеб приоткрывает один глаз, с прищуром смотря за тем, как на лице парня играет ухмылка. Наглый.       Одно ловкое, выверенное движение, и вот он уже нависает сверху, довольствуясь видом парня под ним и легким шоком на лице. Калебу эта картина невероятно нравится и он расставляет руки по обе стороны от головы комиссара, чтобы слегка отодвинуться и иметь возможность увидеть ещё больше.       Ему хочется запомнить этот момент, этот вид, отбить его на подкорке своего сознания. И если бы тот действительно исчез, и если бы Калебу пришлось выбрать единственное мгновение своей жизни, чтобы видеть до конца своей жизни, он несомненно бы выбрал эти непослушные темные волосы и юношеское веснушчатое лицо с вечной улыбкой.       Лололошка первый тянется к нему — привстаёт, опираясь на локти, и завлекает мужчину в поцелуй. Калебу такое, несомненно, нравится, но он предпочитал сохранять инициативу за собой, и парню под ним не остаётся ничего, кроме как позволить это делать. Ему это тоже нравится — они оба знали.       Мужчина аккуратно надавливает на запястья и прижимает того к матрасу. Во время поцелуя он предпочитал держать глаза закрытыми, но сейчас хотелось смотреть не моргая и не отвлекаясь ни на секунду. Взгляд цепляется за покрасневшее лицо, за слегка подрагивающие длинные ресницы и играющий в волосах свет. У Лололошки лицо расслабленное — видно, что тот безоговорочно Калебу доверяет. И Калеб ему тоже, тогда почему…?       Когда его руки отпускают, комиссар не глядя убирает выбившиеся чужие волосы, заправляя их за уши мужчины. Ему ничего не мешает — импланты Калеб так и не удосужился нацепить обратно, а ведь ещё пару лет назад не снимал те даже перед сном.       Калеб целует глубоко и настойчиво, не отлипая от чужих губ не менее минуты, а когда наконец отстраняется, то дышит тяжело. И комиссар под ним тоже, да и раскраснелся ещё сильнее, смотря на него слегка расфокусированным взглядом.       Мужчина думает о том, что тот выглядит сейчас просто прелестно, а ещё на языке остаётся привкус рябины и смородины. Надо бы потом не забыть выпить чай, что ему принесли.       На Калебе одежды мало, а вот Лололошка на себя натянул и растянутый свитер, и пару штанов, и носки тоже, так ещё и махровые, несмотря на то, что в квартире стояли комфортные 22 градуса цельсия. Мужчину это не устраивает, и тот сразу же избавляет парня от верхней части гардероба, откидывая несчастную кофту куда-то подальше. Удивительно, насколько быстро улетучивалась вся педантичность Калеба, стоило желанию затмить его сознание.       По слегка загоревшей коже пробегают мурашки, и на Главного секретаря поднимают выжидающий взгляд, как бы спрашивая что тот делать дальше собирается. Калеб не заставляет его ждать и припадает губами и зубами к чувствительной коже на шее, с которой ещё не сошли прошлые отметины. Лололошка шипит и чуть ли не стучит по голове мужчины, но тот перехватывает чужие руки и усмехается, смотря ему в глаза.       — Иногда мне кажется, что однажды ты мне её перегрызешь.       — Иногда мне тоже так кажется.       Лололошка, будто в отместку, тоже укус на шее мужчины оставляет и тот оказывается не против — всё равно в холодные времена года предпочитает водолазки с высокой горловиной.       Калеб досконально изучил все его эрогенные зоны и особенно чувствительные точки — ему не представляет особого труда заставить парня охнуть и изогнуться в спине, откидывая голову на простынь. Лололошка отдаётся ему полностью, позволяет делать всё, что так хочется Калебу. Видимо, на каком-то подсознательном уровне чувствует, что мужчине это сейчас было необходимо.       Но ему словно мало, и на секунду перед глазами возникают картины из кошмара и мужчина отчаянно трясёт головой, пытаясь прогнать те, и рвано садится на колени, накрывая веки ладонями.       — Всё хорошо? — тихий голос раздаётся где-то над ухом.       — Да, просто… дай мне минуту.       Лололошка накрывает его ладони своими, холодными пальцами проводит по ним вниз, по предплечью, прижимается ближе. Выдыхает куда-то в район плеча, и Калебу кажется, что тот хочет сказать что-то, но нет, молчит, молчит минуту, две, до тех пор, пока мужчина не опускает руки на чужую талию, придвигая парня ещё ближе к себе и сжимая в своих объятиях.       — Ты меня раздавишь.       — Не драматизируй, — Калеб мысленно закатывает глаза, — я предельно аккуратен.       — Даже слишком, — в голосе Лололошки можно услышать игривые нотки, или Калебу просто кажется? — Теряешь хватку?       Калеб прикусывает кожицу на ключице и оттягивает её слегка, любуясь тем, как та сразу краснеет. Сильные руки очерчивают фигуру парня, опускаясь ниже. Он проводит пальцами по рёбрам, бёдрам, специально обходит стороной интимную область и довольствуется тем, как Лололошка недовольно выдыхает и сжимает простынь.       Парень сгибает ноги в коленях, подталкивает ими Калеба, намекая на более активные действия со стороны того. Но мужчина решает иначе — хочет вдоволь насладиться и спешить не желает.       Избавиться от остатков одежды, и своей и чужой — всего минута времени, и вот он уже смотрит за тем, как Лололошка пытается прикрыться. Не от стыда, естественно — Калеб изучил его вдоль и поперёк, скорее всего вновь мёрзнет — об этом говорит еле заметная дрожь, пробивающая парня.              Калеб пожирает того взглядом, да и у комиссара в глазах играют чёртики, а контраст, который создают горячие руки мужчины на его коже, только сильнее раззадоривают обоих.       Калебу так и хочется сравнить Лололошку с одной из своих статуэток — задень случайно, так и разобьется, и обратно уже собраться не получится. Или с птицей какой-нибудь. Тот тоже свободу любил, и мужчина всё ещё удивлялся тому, что тот не вырвался из его объятий, как та самая птица, которой открыли дверце в клетке. Калеб клетку не закрывал — давал ему выбор, но Лололошка всё равно оставался рядом и с ним.       Иногда Калеб не понимал почему: прекрасно осознавал свой характер и то, насколько несносным бывал порой. У Лололошки, должно быть, поистине ангельское терпение. Да и сравнения эти, в голове возникающие, немного подумав, ему казались глупостью какой-то. Комиссар этот самому мужчине мало в чём уступал, если не превосходил — в терпении уж точно.       Калебу всё равно хотелось оберегать его — и от окружающего мира и от себя одновременно.       — Ты выбрал ужасное время для размышления, — юноша под ним ворчит и Калеб не может сдержать усмешки.       — Хоть кто-то из нас двоих должен это делать, — мужчина шутит, ожидая очередной едкий подкол или то, что ему локтём заедут.       Но Лололошка, на удивление, вновь молчит. Садится на кровати, а потом перебирается к мужчине на колени и аккуратно держит лицо того в своих ладонях, наблюдая сверху вниз за немым вопросом в карих глазах. Его пальцы, которые оглаживают острые скулы, нежны как никогда, а выражение наоборот — серьёзно.       — Ты знал, что иногда думаешь вслух?       Вот как. Интересно. Не знал.       Взгляд Калеба на секунду мрачнеет и это от чужих глаз не укрывается, как бы быстро мужчина не старался вернуть себе прежний вид.       — И что ты-?       — Во сне тоже, Калеб.       Лололошка выглядит абсолютно спокойно, а мужчине хочется заскрипеть зубами. Он прячет своё лицо в чужой груди, вдыхает знакомый и родной запах, и уже хочет сказать что-то: извиниться или вновь заверять того, что он в порядке, правда, но что-то подсказывает ему, что это сейчас было ни к чему.       — Всё хорошо, Калеб, — голос доносится до него не более, чем шёпотом, — я рядом.       …Тишина.       — Я никуда не уйду, ты мне веришь?       Они целуются опять — быстро и страстно, пока Калеб до синяков сжимает бока, а его волосы оттягивают так сильно, что он не сомневался в том, что лишится пары клочков. Мужчине не хочется отрываться ни на секунду, он продолжает сминать чужие губы своими и слушать заглушённые стоны парня.       Калеб не считает как много времени проходит, но когда они наконец отрываются друг от друга, он смотрит, словно заворожённый, на то, как прекрасно светятся тёмно-синие глаза.       Верит. Калеб ему безоговорочно верит.

***

      Калебу кажется, что его лёгкие горят, только на этот раз это не пугало и не злило, а приносило удовольствие. А ещё приятнее было двигаться в податливом теле, которое распласталось по кровати, и чья кожа так выделялась на фоне тёмных шёлковых простыней.       Он дышит тяжёло, но старается слишком громким не быть, а вот Лололошка его примеру не следовал, выдавая откровенно пошлые стоны и хриплые крики, когда Калеб проникал уж особо глубоко. Парень обвивает вокруг того ноги, скрещивая их за подтянутой спиной и не давая Калебу совершать размашистые толчки, наоборот, хочет прижаться к нему сильнее, заставить войти на всю длину и не отпускать.       Калеб перехватает ноги чуть ниже коленей и на тех точно останутся следы. Разводит те насильно, даже слегка «прирыкивает» на парня, чтобы своевольничать не смел. Лололошка слушается, но и без действия оставаться не собирается: заводит руки мужчине за спину и проводит ими по позвоночнику — знает, что Калебу такое нравится.       — Калеб…       — Я знаю, знаю, — в перерывах между тяжёлыми вздохами говорит строго.        Тянется рукой меж чужих ног, прикасается к тому, к чему его умоляли, сжимает, проводит ладонью вверх-вниз, наблюдает как тянутся следом за его пальцами чужие бёдра, стоит мужчине убрать их. Но следует ему лишь вернуть те и ускориться, и Лололошка, на этот раз, издаёт нечто похожее на сбитый вздох и всхлип одновременно. Калеб и сам на пределе, но его больше беспокоит наслаждение партнёра, чем собственное.       Калебу хочется сказать что-то сейчас, даже несмотря на то, что мысли приходят с трудом, не говоря уже о полноценных предложениях. Но когда его сжимают внутри ещё сильнее — последние остатки разума окончательно покидают его.       Фрикция. Толчок. Ещё. Ещё-       Руки находят руки, и пальцы, уже привычно, переплетаются.

***

      …вдох, выдох, вдох.       Калеб сминает в руках пустую пачку сигарет. Совершенно забыл, что утренняя сигарета была его последней, а новой пачки у него и не было. Плевать. Кидает её на пол, не особо заботясь о беспорядке: потом уберёт.       Когда он возвращается в спальню, кровать уже застелена свежим постельным бельем, которое пахнет какими-то цветами. Лаванда, что-ли? Интересный выбор, но Лололошке лучше больше не доверять покупку бытовой химии: слишком резкий аромат может плохо влиять на сон.       Усмехается про себя и берёт кружку со своей прикроватной тумбочки, с разочарованием отмечая, что чай уже был ледяным.       — Я говорил тебе, что его сразу нужно пить, а то остынет.       — Может и говорил, — Калеб переводит взгляд в сторону, откуда донёсся голос, — но мы были заняты немного другим.       Лололошка стоит в дверном проёме в одной влажной футболке и вытирает мокрые волосы. Смотрит с явным укором: то ли недоволен тем, на что Калеб намекал, то ли тем, что перевёл с таким трудом собранные ягоды.       Мужчина подходит к тому, берёт за руку. Падает на кровать и утягивает комиссара за собой под громкий возглас: «Калеб!». Отчего-то ему невероятно сильно хочется смеяться и он не сдерживает себя. Тёмно-синие глаза смотрят на него с удивлением, когда Калеб сгребает их обладателя в объятия.              Вслушивается в то, как быстро стучит чужое сердце.       Не исчезает. Славно.