Нино

Вагон покачивается и стучит. Нинель уезжает домой. Дорога из степей Казахстана до Москвы занимает несколько дней, а для пяти-шестилетки это почти вечность. Но по соседству всегда находятся другие дети. Их оказывается очень легко увлечь: за лето она узнала целую гору всего интересного. И уже к середине первого дня они стайкой носятся по вагону, развлекая себя самостоятельно, не мешая взрослым бестолково (как же это скучно!) смотреть в окно. Отец, кажется, ничего и не замечает, уткнувшись в свои книги и записи. С другой стороны, он всегда везет ее обратно в Москву лично, тогда как мама платит проводнику за присмотр, а сама остается в столице. Лето – горячий сезон, объясняет она. Нинель согласна: действительно жарко. Правда, зачем мама проводит горячий сезон в таком же, наверное, горячем Большом театре, на работе, не совсем понимает. Но это не так уж важно: с отцом тоже интересно. В степях Казахстана находится место, любые рассказы о котором чужие дети глотают с широко раскрытыми глазами, а взрослые, услышав истории про живую малину или желе-животных, частенько морщатся: «Какие нелепые сказки, вот это фантазия». Отец не вмешивается. Не одергивает, но и не защищает. Став постарше, Нинель понимает: это потому, что сказки должны оставаться сказками. Детям болтать не запретишь, но на то они и детские россказни. Услышать слово в защиту этих сказок от взрослого – совершенно иное.

***

Война с Германией мало беспокоит Нинель: это происходит где-то очень далеко. По радио передают, что всё в порядке, а в столице люди продолжают жить своей жизнью. В школе рассказывают об отваге солдат Советского Союза, о преданности Родине и вере в победу. Всё идет хорошо. Отец появляется у них на пороге посреди зимы, совершенно внезапно. Видеть его здорово, а вот мама почему-то недовольна. Нинель известно, что родители «не сошлись характерами», поэтому живут далеко друг от друга. Ей уже десять, и она понимает, что так изредка случается. Раньше одноклассники ее дразнили. Но потом у части детей отцы ушли на войну – и интерес к ней потеряли. Разве что, иногда напоминали, что ее отец все равно неизвестно где. Вот дурачки! Знает она прекрасно, где он, каждое лето проводит с ним. Их незнание – их проблемы, пускай лучше на учебу налегают, ха-ха. А сегодня родители спорят и ругаются весь остаток дня напролет. Ей интересно, но немного страшно и мало что понятно. Но, кажется, отец хочет сегодня же забрать их с собой. Наконец-то жить вместе? Притаившись за дверью, Нинель хорошо слышит, как отец, вконец раздраженный, говорит: – Ты – ее мать. Ты единственная, кто может ее сопровождать. Мы с Димой будем слишком заняты тем, чтобы вас спасти, понятно тебе? Если Нинель из-за твоего упрямства заболеет и умрет, пойдешь на нужды науки. Ты меня знаешь, я не шучу. Я тебя найду. – Не надо было тебя и за порог пускать. – Опоздала лет на десять. – Шелест бумаги, скрип перьевой ручки: – Возьми. Здесь пропуск в подземный комплекс… в бункер. На Нинель и на тебя. Там переждете чуму. И вот это. Если получите такую шифровку, я за вами уже не приду. И никто не придет. – Всё так серьезно? Хорошо, я поняла… Совет вам с Димой да любовь. Хорошо спелись. – Что ты сказала? – За вещами пойду, говорю. Ребенка соберешь сам, – отрезает мама. Скрипит стул, легкие шаги направляются к Нинели, и та кидается к себе в комнату, чтобы не попасться раньше времени на глаза.

***

Под землей поначалу было довольно занятно, но обыскивать дальние углы и читать повсюду разные предупреждающие надписи быстро наскучило. А среди людей – шумно и бестолково. Кто-то ссорится, кто-то просто злится. Лучше бы, конечно, было вместе с отцом пережидать чуму, но он объяснил, что нужнее там, наверху. Он обещал, что вернется – как ему не поверить? Конечно, она ждет. Но ждать непонятно чего и непонятно когда – слишком сложно. Особенно, когда тебе десять лет и каждый день, особенно без дневного света, тянется, как растаявший гудрон. Нинель без особой цели (и без строгих запретов) бродит по комнатам – и находит библиотеку. Там полно книг в невзрачных обложках, но есть и полка для детей. Отцовские книги похожи на те, что стоят повыше, и они часто интересные. Но без него их и не почитаешь толком: мама точно не объяснит непонятные слова, а от картинок так и вовсе изобразит рвоту или обморок. Мама – певица и актриса, поэтому сценка выглядит натурально и смешно, но еще и чуточку страшно, так что Нинель со вздохом вместо взрослой книги берет детскую. В ее руках – «Старик Хоттабыч».

***

В бункере было вполне светло, но солнце и лампы не сравнить. Нинель выходит на улицу, радостно вдыхая запах травы и свежего, не пропущенного через батарею фильтров воздуха. За оградой стоит колонна машин; из ближайшей выбирается несколько фигур. Двое – в гражданском. Они приближаются. Нинель поначалу никого не узнает. Отец худой, даже тощий, и без волос на голове. Совсем. Нинель понимает, что это он, только по голосу, и лишь тогда перестает пятиться, а наоборот, поскорее шагает вперед. Дождалась! – А ты как старик Хоттабыч все волосы себе выщипал, чтобы все люди поправились? – любознательно спрашивает она. Сбоку хохочет худощавый (но не так болезненно, как отец) молодой бородатый мужчина. Отец косится на него, потом снова – на дочь и негромко хмыкает. Не кивает, но заметно: нечаянная шутка ему даже нравится. Нинель оборачивается из-под костистых рук, лежащих на ее спине, но мама стоит слишком далеко. Она не смеется. На ее красивом накрашенном лице – отвращение, как если бы она видела жабу или какое-то насекомое. Нинель плохо помнит дальнейший разговор, но в его итоге мама возвращается в Москву одна.

***

В один из тех, других раз, когда повзрослевшая Нинель приезжает к матери погостить на недельку, та вскользь шутит: мол, отец бросил ее ради бородатого врача. Нинель на это смеется, но в глубине души понимает, что в каждой шутке есть доля правды. Отношения здесь ни при чем (глупость какая-то), но вот наука всегда была очень важна отцу. Для родных места оставалось не так уж много: едва хватало на двоих, лучшего друга и дочь. Мама, обожающая сияние, роскошь и всемерное внимание к одной себе, просто не могла такое пережить. Всё или ничего – так и разошлись. При встречах Нинель ловит на себе долгие взгляды матери и читает в них отголоски того давнего, въевшегося в память, легкого… чувства брезгливости. Поначалу ее это обижает, но однажды она вдруг осознает, в очередной раз прекрасно объясняясь с отцом парой жестов и междометиями: они слишком похожи. Мать уже давно искала, но не находила в Нинели ничего своего. Ни внешне, ни внутренне. Лишь домашнее прозвище – «Нино» – ее, мамино, изобретение. Отец никогда так не говорит. Всё хорошо – по имени. Что-то не так – имя-отчество. Вот такое «всё или ничего». Вышло боком. Так и надо ей? Нет. Нехорошо так о маме, пускай общение и свелось к паре-тройке чаепитий в год. Они общаются, как подруги, и иногда даже делятся чем-то сокровенным. Иногда мать что-то ей дарит: обычно это платья по последней моде, редкого фасона туфли или флакончик гипнотически ароматных заграничных духов. То, что нравится ей самой. Вещи хорошие, спору нет. Нинель берет и благодарит, но никогда не принимает денег. Чего-чего, а их у семьи академика АН СССР достаточно. Хватит и на платья, и на туфли, и бог знает на что еще. Но у Нинели другая мечта, которую никак не получится купить за деньги. Она усердно учится в медицинском институте. Всё – сама (и родство всегда отрицает, даже когда кажется, что отпираться глупо). Она стремится стать совсем как отец (тоже изначально врач). Вести вперед советскую науку, а может, и тоже спасать людей своими изобретениями (очень смелая мечта, но должно же быть что-то недостижимое, высоко над головой, как солнце, чтобы всегда был повод просыпаться по утрам?). В ответ на свои мечты она обычно слышит от отца, что в лабораториях Предприятия 3826 ей делать нечего: опасно и всё такое. Но коль скоро они и впрямь так похожи, то будет занятно посмотреть, кто в итоге кого. Тоже цель. Маме она, конечно же, никогда об этом не рассказывает.