Манекен в моей коже

Говоря без прикрас, Нёвиллет чуткостью не отличался. Разумеется, как верховный судья (а ныне и вовсе правитель), он обладал своей толикой эмпатии. Но лишь толикой — ведь чего стоит благому стремлению понять несчастные обвинённые души обратиться в слепоту к их оболочкам; ведь чего это стоит — потеряться в излишнем сострадании, пренебречь законом по зову сердца, утратить ясный взгляд и твёрдую руку! Нёвиллет сохранил беспристрастие. Фонтейнцам не в чем его упрекать. Да и кто упрекнёт дракона за нечеловечность. И всё же... Прощает ли это ему одну постыдную, пусть и совсем незначительную, мелочь? Например, так, между делом, забыть проведать Фурину? — Как ты могла просто бросить нас на пороге беды? Обманщица! Мой сын… Мой бедный маленький Рудольф навсегда покинул нас из-за твоей некомпетентности! Я… — Женщина обняла себя за плечи и душераздирающе всхлипнула, хлюпая носом. Люди вокруг были не лучше — озлобившиеся от горя они кричали и вскидывали руки, требовали правосудия и, кажется, были готовы даже учинить самосуд, если жандармы откажутся помогать. — Мне жаль. Нёвиллет стоял как вкопанный, ошеломлённый и растерянный. Похоже, ему не стоило довольствоваться кратким ответом мелюзин и всё-таки выкроить лишние пару часов для личного визита. Обычный человек вряд ли бы услышал с такого расстояния, но с его слухом и зрением… В голове что-то болезненно царапалось — слишком уж картина перед глазами напоминала события прошлого. — Если бы ты..! — Кто-то резко сократил дистанцию и обвинительно ткнул пальцем в грудь Фурины. — Если бы ты хоть палец об палец ударила, эти люди могли быть живы! Ты постоянно твердила, что мы можем положиться на богов! И?! Где же были боги, когда их верные подданные больше всего в них нуждались?! — его тон скакал от низкого и холодного до истерически-визгливого, словно он сам не мог определиться чего хотел. Стоило закончить это всё как можно скорее. — Мне жаль. — Да как ты смеешь вообще..! — Мне жаль. Чем ближе подходил Нёвиллет, тем яснее становилось видно, как каждое извинение Фурины только сильнее заводит толпу. Но не это его обеспокоило больше всего — тихий и хриплый голос некогда самой яркой звезды оперы звучал так, так монотонно. Совсем не перезвон колокольчиков из воспоминаний, совсем не журчащий и не очаровывающий. Мертвый. «Вы скоро совсем заплесневеете здесь, месье Нёвиллет! Лучше приходите на мой благотворительный концерт и наслаждайтесь шоу! Я слышала от зрителей, что мой голос может усыпить даже самого вредного младенца». — Мне жаль. Нёвиллета замутило. И всё же, прежде чем он успел приблизиться достаточно близко и сделать… что-то, к месту беспорядков подоспел жандарм на пару с двумя мелюзинами. Они стали растаскивать людей и пытаться утихомирить — что, учитывая присутствие мелюзин, получалось довольно неплохо. Нёвиллет должен чувствовать облегчение, но от чего-то на языке осел привкус лёгкого разочарования. Когда он наконец-то спустился по мостовой вниз, Фурины и след простыл. В какой момент ей удалось покинуть место происшествия — никто не заметил. «И чего ты так хмуришься, м? Конечно папарацци не смогут найти меня без моего на то благословения — разве дозволено простым смертным переигрывать божество?» Как невнимательно. Вскоре конфликт был полностью улажен — всё ограничилось выпиской пары небольших штрафов и словесным предупреждением. «Не в первой, — говорил жандарм, почесывая подбородок и неспешно заполняя отчет. — Это ещё что! Коул из патруля соседнего района уже как пару недель жалуется на мелкие дебоши. Рук там совсем не хватает». Нёвиллет крепче сжал трость, слушая несвязную болтовню жандарма. Возможно, тот просто так себя успокаивает. Механизм защиты от стресса. Но почему ему не докладывали об этом? Жандарм придерживал за плечо одну из женщин, выглядящую особо уныло и скорбно, и доверительно шептал на ухо — конечно, Нёвиллету всё было слышно — «А знаешь? Многие из нас даже не против. Не подумай, следить за порядком в городе наш долг, закон един для всех и так далее… Но ведь исключительные случаи требуют исключительных мер, не так ли? Просто помни, что жандармы всегда на стороне справедливости, а справедливость определяется большинством… Ну, ты поняла». И снова: «Я, Журье, никому не позволю безнаказанно обманывать прекрасных дам!» Не стоило сейчас вмешиваться. Это только обострит и сделает всё хуже. Он судья, а не… Журье, да? Он просто запомнит его имя. Женщина кивала и потихоньку успокаивалась, начиная более активно поддакивать на сладкие речи жандарма. После улаживания формальностей эти двое вместе куда-то удалились. Нёвиллет посмотрел на часы и понял, что его перерыв уже как десять минут закончился. Стоило возвращаться в кабинет. Вечером разглядывая трость, служившую ему верой и правдой почти полвека, он с удивлением обнаружил на ней несколько новых трещин.

***

Выловить Фурину среди витиеватых, многоуровневых улочек Фонтейна было действительно непросто. И знание адреса — он верховный орган власти, имеющий доступ почти ко всем документам — тут особой роли не сыграло. По нему всё равно никто не жил. (Он очень надеялся на это. Ведь если Фурина действительно спала в той запыленной каморке без мебели и каких-либо средств обихода… Ему нужно было прийти к ней раньше). Но всё же… Он также надеялся найти её в менее удручающем месте. Может, на пляже или рынке, среди зрителей ошеломляющей постановки, а может, и вовсе выступающей на сцене под овации публики. Не на кладбище. Посреди ночи. «Пойдём развеемся! Сегодняшняя ночь так тепла и чудесна, а свет луны столь причудливо отбрасывает мягкие тени на мраморные стены домишек… Неужели ты готов пропустить это прекрасное зрелище?» Фурина любила ночные прогулки. По крайней мере, так думал Нёвиллет. Он также думал, что она любит встречи с фанатами, внимание публики и хвастливые речи. Пирожные на завтрак, свои длинные шелковистые волосы, десятки вычурных нарядов на любой день недели… Он много о чем думал и считал — действительно искренне верил — что знает Фурину. Знает эту девушку в простенькой кофте, едва ли спасающей от завывающего холодного ветра, с небрежно отрезанными волосами и видом, будто чье-нибудь внимание сейчас — последнее, что ей нужно. — Вам что-то нужно, месье Нёвиллет? Ваша улыбка, госпожа Фурина. Ему нужен ваш смех и ваши снисходительные комментарии. Нужно ваше раздраженное бормотание. Ваши «Когда вы в последний раз спали, месье Нёвиллет» и «Прекратите попытки утопить мою нацию, месье Нёвиллет». Нужно… — Нет, я просто прогуливался и увидел вас здесь одну, госпожа Фурина. — Просто Фурина. Госпожа из меня в край никудышная. Неловкое молчание. С момента битвы против Всепожирающего Нарвала и исполнения пророчества они ни разу не говорили. Известие об уходе Гидро Архонта было первым, что он услышал, придя во дворец. Сначала это его не обеспокоило, ведь ей в любом случае придется ещё возвращаться за вещами… «Какими вещами, месье Нёвиллет?» — спросила мелюзина, по-птичьи наклонив голову. — «Она собрала маленький чемодан и оставила всё нам. Сказала, что ей это больше не нужно». Три пары рубашек. Две пары штанов. Пять пар нижнего белья. Четыре пары носков. Зубная щётка, сборник пьес и подарочная упаковка лимитированного чая от герцога Ризли. Ни одного украшения, ни одного флакона дорогих духов или хотя бы статуэтки за «Лучшую женскую роль этого года!», инкрустированную драгоценными камнями вместо глазок. «Лучшая хореография!», «Лучшая адаптация сценария!», «Лучшее музыкальное сопровождение!». Награды как мошкара облепляли каждую свободную полку покоев Архонта, из розового золота, из дорогостоящих минералов, из чего только можно и нельзя. Их сказочный лик широко улыбался ему со всех сторон, или, может, держал одухотворённое расслабленное выражение. Ни одного мешочка с морой. Не то чтобы у божества она была. Нёвиллет тогда внимательно выслушал мелюзину, кивнул и пошёл разбираться с бумагами — дел было невпроворот. Напоследок приказал выделить Фурине жалование и проследить за благополучием и обеспечить крышу над головой в случае необходимости. Возможность отказа даже не приходила ему в голову. Нёвиллет не был чутким человеком. Нёвиллет был идиотом. — Если вы пришли просто молча пялиться на меня, то лучше уходите. Сон будет гораздо более полезной тратой времени. «Эй, может прекратишь прожигать эти бумажки пустым взглядом? Лучше посмотри на меня, своего Архонта! Уверена, я намного приятнее глазу». — То же самое я могу посоветовать и вам. Сейчас довольно поздно, не стоит вот так стоять голой на морозе посреди кладбища. — Нёвиллет неопределенно дёрнул руками, раздумывая, стоит ли ему снять пальто и предложить Фурине. Воздух вокруг похолодел. — Я теперь свободна — могу делать, что хочу! — её голос неожиданно повысился и она развернулась к нему всем телом. Только теперь он смог хорошенько её разглядеть — потрескавшиеся губы, засаленные волосы и взгляд, как у тухлой рыбы. Всё ещё ошеломительно красива. — Но разве это повод игнорировать своё здоровье? — он настаивал. — Да кому не плевать?! Хотя нет, конечно, всем не плевать — уверена, многие даже обрадуются, узнав о моей… — Госпожа Фурина!!! — Нёвиллет сжал челюсть и тоже повысил тон, сам не зная от чего злясь. Если первые секунды при виде Фурины он испытал лёгкое облегчение, то сейчас ощущал лишь бушующее внутри смятение и обиду. А за что, собственно? Фурина стиснула губы. На мгновение ему показалось, что мир вокруг замер: сверчки насторожено смолкли, ветер перестал завывать в ушах и даже трава застыла, как на фотографии. Лишь её стиснутые губы продолжали еле-еле подрагивать, будто сдерживая прорывающийся поток слов — он не знал злых или отчаянных, не знал просьба это была о помощи и приказ убираться вон. Не знал, но отчего-то всё же сразу захотелось виновато склонить голову и отвести взгляд. Стыд. Но стоило только моргнуть — всё стало прежним. Сухие губы открылись: — Просто Фурина. Нёвиллет не смог заставить себя ответить. Посчитав разговор оконченным, она развернулась на каблуках — он мимоходом заметил, что эта же обувь, что была на ней в день потопа — и ушла не оборачиваясь. Вот так просто. Нёвиллет огляделся. Сегодня луна светила ясно, окрашивая весь мир в голубые оттенки. «Это общее захоронение жителей Пуассона» — пришло неожиданное озарение. Хоть Спина-ди-Россула и удалось вычислить личности почти всех пропавших, многие растворялись целыми семьями. Некому было сделать могилу и нечего было хоронить. Именно поэтому тяжёлым решением стала общая могила с одним мраморным памятником и красивой трогательной надписью. Даже сейчас всё его подножье было усыпано букетами цветов. Гортензия — «Я скучаю». Колокольчики — «Думаю о тебе». Каллы — высшая степень уважения. Нёвиллет опустил голову ниже и увидел букет — совсем свежий и новый. Без надписей или открыток, довольно простой, будто даритель самолично собирал для него цветы, отрывая стебли руками. Белые хризантемы — «Мне очень жаль».

***

В Фонтейне царят беспорядки. Против Фурины поднимают плакаты, устраивают бунты и подают бесконечные жалобы в Сумеречный двор. Нёвиллет об этом узнаёт не сразу. По каким-то причинам подчинённые посчитали ненужным сообщать ему о подобных случаях. «— Может, отнесём отчёт месье Нёвиллету? — А зачем? У нас сейчас такого вот как грибов после дождя. Месье Нёвиллет и так трудится денно и нощно — ты правда хочешь нагружать его лишней макулатурой? — Наверное, ты прав… Ладно, просто положу в архив.» Нёвиллет не должен был слышать этого разговора, но — вот так незадача — драконий слух творит чудеса. А картотека, отведённая для дел последнего месяца, просто ломится от бумаг. К ящику прикреплена записка складывать все новые дела на стол в правом углу возле урны, пока заведующий не притащит новый. «И чего такого интересного в этом пылесборнике? Лучше выпей со мной чашечку чая и приди на встречу с подданными! Уверена, они не будут против твоей компании». Нёвиллет осторожно выдвинул ящик и начал перебирать папку за папкой — на более чем трети стоит пометка «общественные беспорядки». Остальные мелкая преступность, вандализм и… Что? Попытка членовредительства. Пальцы вздрагивают, когда проводят по жирными черными буквам первой графы. «Жертва: Фурина-Де-Фонтейн». Это тоже «мелочь»? Ему приходится считать до десяти и напоминать себе. Да, эти люди не знают всей правды. Им известно лишь то, что Фурина покинула пост Архонта и передала все обязательства ему. Им известно лишь… Что-то щелкает и Нёвиллет чувствует, как спина покрывается мурашками. Им известно лишь то, что Фурина никакой не Архонт и пять веков дурачила весь честной люд, на пороге катастрофы просто спрятавшись за мраморными стенами дворца и поедая пирожные. Последний официальный выход Гидро Архонта в свет… Это суд, на котором сам же Нёвиллет на пару с путешественником смешал её репутацию с грязью. Пусть и во имя благих целей. И хоть пророчество удалось предотвратить… Общество всё равно нуждалось в разрядке и козле отпущения. Нёвиллет слышит, как шуршит и мнется бумага в руках. Его тошнит. «Инцидент в округе деревни Пуассон…» Дыхание сбивается. «В промежуток с 17:55 до 18:20, 15 февраля…» Он не хочет этого читать, не хочет. Он читал о бесчисленных убийствах, кровавых и жестоких, видел тела собственным глазами, судил людей, что были хуже любых монстров из сказок… Недрогнувшей рукой выносил приговор даже тем, кого считал друзьями. «…Группа из пяти человек…» Текст перед глазами отчего-то скачет. Нёвиллет смаргивает и видит, как на документе появляется влажное пятно. «Участникам инцидента было вынесено словесное предупреждение…» Просто поводили пальчиком перед носом. Даже не «карандашиком записали». Нёвиллет опирается лбом на картотеку и дышит прерывисто, поверхностно. Уже можно легко услышать стук дождя за окном. И, похоже, всё перерастает в ливень. «Прекратите попытки затопить мою нацию, месье Нёвиллет! Я волнуюсь!!!» О нации или… Обо мне? — Вы выглядите бледным, месье Нёвиллет. Что-то серьезное случилось? Я волнуюсь. Нёвиллет резко дёргает головой и отстраняется от ящиков. Ему требуется несколько секунд, чтобы найти источник голоса — мелюзина вежливо откашливается и выходит из-за высокого стола. — Простите моё отсутствие на рабочем месте. Я… Эм, в пекарне неподалёку сегодня была акция… И я просто не могла пропустить её! О, кстати, продавщица оказалась очень милой и предложила мне бесплатно один тортик, ведь всё равно же беру у них шесть… Мне хотелось поделиться, но вас в кабинете не было… А вы тут, оказывается, эм, хе-хе… Ох, он даже не заметил. — Не стоит так нервничать, Симург. Не волнуйся, я не злюсь на тебя и уж точно не собираюсь наказывать. — Он попытался расслабить лицо, выглядя как можно более непринуждённым. Срывать свой гнев на мелюзине было воистину последним из его желаний. — О, тогда вы не против выпить с нами чаю? Руфина и Лютин уже накрывают стол! Как раз скоро будет время обеденного перерыва… — поняв, что Нёвиллет не злится, или, по крайней мере, злится не на неё, Симург сразу оживилась и начала тараторить. Это была свойственная ей давняя привычка, избавиться от которой никак не получалось. — Я, пожалуй, откажусь… — он вздохнул и закрыл картотеку, — но не могла ли бы ты оставить мне пару кусочков? Думаю, кое-кто из моих знакомых мог бы оценить вкусовые качества этого десерта намного лучше, чем я… — Конечно, месье Нёвиллет! — Симург радостно пискнула и ускакала за дверь, полная энергии. Он улыбнулся. За окном всё ещё моросило, но происходящее перестало напоминать предзнаменование нового потопа. «Ну разумеется ты можешь в любое время прийти ко мне и выпить чаю… Что я буду за Архонт, коль откажу в такой маленькой просьбе своему самому верному юдексу». Нёвиллет впервые за много лет помолился, действительно помолился, чтобы хотя бы эти её слова не оказались ложью. Что хотя бы иногда она позволяла себе расслабиться в его компании и побыть искренней.

***

— Разве вы не должны сейчас обедать, месье Нёвиллет? Он не надеялся на тёплый приём… Ладно, он совсем чуть-чуть надеялся на более тёплый приём, но даже так выглядывающая через глазок двери Фурина стала ошеломляющей неожиданностью. Её подчеркнуто официальное обращение одновременно с полной бестактностью… Поражали. Немногое может поразить существо, живущее более четырёх столетий, но у Фурины, видимо, талант. Или просто у самого Нёвиллета перед ней слабость. — Так и есть. Именно для этого я сюда и пришёл, госпожа Фурина. — Уверена, есть много более подходящих мест для приёма пищи, чем моё крыльцо. — Я хотел бы отобедать с вами, госпожа Фурина. За дверью на некоторое время замолчали. Достаточно долго, чтобы можно было подумать о простом уходе собеседника, но Нёвиллет знал — за пятьсот лет Фурине прекрасно удалось изучить его характер и, в частности, упрямство. А ему за те же пятьсот лет уяснить, что Фурина далеко не бессердечна и едва ли сможет просто оставить кого-то стоять в одиночестве. Правда ведь? Он ведь знает её, да? — Зря вы сюда пришли, месье Нёвиллет. Раздался тихий звон, будто упала связка ключей. Дверь всё ещё закрыта. — Почему? Глухой смешок. — Вы шутите, о благороднейший господин судья? Знаете, не так уж часто можно увидеть вас гуляющим по городу. Тем более, торчащим перед чьей-то дверью! Как думаете, сколько взглядов мы уже привлекли? Сколько репортёров заинтересуются этим местом или — о ужас! — захотят написать статьи?! «Загадочный знакомый месье Нёвиллета!», «Кто живёт на улице №15?», «Шокирующие новости: тайный роман юдекса Фонтейна!!!» Более того… — совсем охрипший голос Фурины затих, словно ей было непривычно столько говорить и она пыталась набрать воздуха. — Более того, даже если забыть обо всех проблемах, которые повлекла за собой ваша прихоть, вместе пообедать нам всё равно не удастся. Если, конечно, у вас не спрятан за пазухой лишний набор посуды. Нёвиллет остановился, переваривая неожиданный эмоциональный поток Фурины, прежде старающейся отвечать исключительно монотонно и коротко. Первой мыслью было, разумеется, извиниться за доставленные неудобства, но второй… — У вас… Нет тарелок? Ему не ответили. Ни через минуту, ни через десять, ни к моменту окончания его обеденного перерыва. Возможно, Фурина не хотела, чтобы он об этом знал. Возможно, она проговорилась на эмоциях и теперь боялась его реакции. Возможно, ему стоило проявить понимание и тактичность, а ещё перестать приставать к человеку, который этого явно не хочет. Но Нёвиллет не был чутким. Зато был упрямым.

***

Вторая попытка прошла неудачно. Его просто игнорировали. Во время третьей произошёл диалог, который, в общем-то, тоже ни к чему не привёл: — Вы решили меня окончательно доконать, месье Нёвиллет? — Нет, я просто переживаю. — Если так переживаете, то немедленно уходите! Могу поклясться, этим утром я видела вспышку камеры! — Стоит ли мне попросить журналистов не обращать на этот дом внимание? Помните, если всё зайдет слишком далеко, вы всегда можете подать заявление в суд. — Ни в коем случае! Только посмей — это привлечет ещё больше внимания!!! К четвёртой им удалось завязать небольшую беседу: — Эта не та квартира, которую вам предложили мелюзины, я прав? Тогда откуда она у вас? — Конечно не та! Мне не нужны подачки. А квартира мне перешла по наследству. Видимо, даже через дверь почувствовав его недоумение, она решила внести немного ясности. — Лет сто назад я встретила нищенку, просившую милостыню на главной площади. Она пела старые баллады и сидела прямо на асфальте. Конечно, такие несанкционированные представления, да ещё в центре города не вызвали душевного отклика у жандармов. Я остановила их уже в момент, когда они собирались увести женщину… — Это интересная душещипательная история, но вам не стоит так явно уходить от темы, госпожа Фурина. — Да дослушай же! В общем, я решила помочь той женщине и отвела к молодой, но подающей надежды труппе, что могла по достоинству оценить её таланты. Это сработало. Уже через пару лет она кружилась на сцене театра Эпиклез и получала бесчисленные букеты и письма от поклонников… Только вот время не щадит никого. Этот домишка — её покупка на старости лет. Основное здание было передано внучке, а вот пристройка… Не знаю зачем и почему, но в завещании четко указывалось, что левая часть жилого комплекса «Марсель» передаётся Фурине-Де-Фонтейн. — Похоже, эта женщина была очень благодарна тебе. — Или нотариус оказался шутником. Я как только узнала, сразу же хотела отказаться… Но мисс Жаклин, её внучка, убедила этого не делать. Она буквально умоляла меня принять завещание — говорила, что это последнее желание бабушки… И вот, теперь я здесь. — Я не берусь судить, но выглядит… —Так и не суди — на работе что ли этого не хватает? А вообще, большую часть левого крыла занимает сад. Это место оттого пристройкой и называется — видимо, изначально предназначалось для садовника. Оранжерея не прям большая, но довольно миленькая… Иногда я хожу туда. — Уверен, это идеальное место для проведения чаепития. — Не нужно мне тут сыпать намёками. Даже. Не. Думай. На пятой уже прозвучал неуверенный вопрос: — Если я соглашусь… Ты после этого наконец-то уйдешь? — Боюсь, что могу не оправдать ваших ожиданий, госпожа Фурина. Только если сочту условия вашей жизни приемлемыми… — Это было чисто гипотетически! С чего бы мне вообще соглашаться?! Первое, что его встретило в шестой раз — это неуверенно приоткрытая дверь.

***

Конечно, получив некоторую информацию из обрывочных комментариев, было глупо ожидать царских хором, но… — Это грабли? — Нёвиллет даже как-то неуверенно кивнул в сторону дивана (единственной почти не покрытой пылью мебели в помещении), подпираемого… Там и лейка была? — Ты напросился в гости, только чтобы порицать моё убранство? Неважно, чем быстрее закончим, тем лучше. «И куда ты так торопишься? Это дружеские посиделки — ими нужно наслаждаться! Здесь нет четких временных рамок, когда «Уйти так рано будет невежливо» или «А вот сейчас уже можно». Вздор да и только!» — Вовсе нет, госпожа Фурина, — он попытался сделать голос мягче и говорить как можно миролюбивей. С мелюзинами же работало, верно? — Я принёс блюдца и чашки. Ему молча указали на стоящий в углу столик, кажется, изначально служивший, опять же, подставкой для садовых инструментов. Подойдя ближе, он заметил, что стол довольно чистый, как, впрочем, и два стула рядом. — Мне казалось, что впустить меня было вашим более инфантильным и спонтанным решением. Рад оказаться не прав. Фурина не ответила, просто сев за стол и молча уставившись в стену. Это не стало неожиданностью — хоть за последнюю неделю у него получилось разговорить её и даже заставить (не специально) соскакивать иногда с «вы» на «ты», едва ли несколько дней могли залечить психические травмы, копившиеся столетиями. Можно было только догадываться об их глубине, но даже Нёвиллет понимал, что вряд ли сможет увидеть дальше верхушки айсберга. В голове всплыли прочитанные отчёты и ему пришлось прикусить щёку — не стоит поднимать эту тему сейчас. Потом обязательно, но только не сейчас. Фурина не готова, он не готов. Пытаясь отвлечься, Нёвиллет начал раскладывать посуду и достал аккуратно упакованную (торт от мелюзин, к сожалению, до встречи не дожил) коробочку пирожных. Из той самой кондитерской, которую не уставала расхваливать Фурина в прошлом, беззастенчиво сидя на краешке его стола. «Тебе обязательно стоит туда сходить! Никаких экспериментов, странных, взрывающих мозг сочетаний, вроде «помидорного конфи с ирисками» или «свекольного желе и бекона», только классика, проверенная временем! Моё любимое, это малина с шоколадом…» — Я принёс несколько видов. Надеюсь, тебе понравится, — всё ещё молчание. — А чайник… — Нет. Ладно, можно было ожидать. — Кастрюля? — Нет. — У тебя нет посуды? То есть, я помню, конечно, ты говорила, но я имею в виду… вообще? — Да. Что же, это тоже не должно удивлять, учитывая отсутствие банальных тарелок и вилок — хотя он всё равно удивился — но… — …Что ты ешь? — Макароны. Через месяц в саду расцветёт дерево с пузыринами. Иногда мисс Жаклин делится со мной чем-то, если наготовила слишком много. …Довольно неплохо, на удивление. Он мысленно отметил поблагодарить сердобольную женщину за заботу об его коллеге (Нёвиллет затруднялся подобрать лучшее слово), да и свежие фрукты довольно полезны для здоровья. Если высадить в этом саду ещё какие-нибудь овощи… — Как ты ешь макароны без кастрюли и тарелок? Нет ответа. — Ладно, в следующий раз я принесу с собой чайник. — Что значит следующий раз?! Ты же говорил, что отстанешь от меня после этого чаепития! — Фурина неожиданно вскочила и ударила руками по столу. Нёвиллет осторожно придержал чашки, чтобы те не разбились. Резкие перемены настроения уже казались почти привычными. — Я говорил, что перестану докучать вам, если сочту условия жизни приемлемыми. Чего я, очевидно, — он обвел руками каморку, предназначенную для садовника, — сделать не могу. Было немного забавно наблюдать, как лицо Фурины сначала багровеет, потом бледнеет и в конце, видимо, окончательно осознав всю плачевность вида её нового домишки со стороны, зеленеет. Остальную часть чаепития (пусть чая и не было) они провели в молчании и редких коротких разговорах. И хоть встреча прошла не идеально, Нёвиллет остался доволен. И на следующий день стоял на пороге уже с чайником. «Тайный магазин сантехники и реставрации фарфора Нёвиллета — чем занимается великий судья в свободное время?» — гласил заголовок утренней газеты.

***

Если бы Фурина была кубиком Рубика, то разве что чёрным. С первого взгляда — «Да что тут непонятного, вроде уже собран…». А со второго, третьего и всех последующих — «Как, во имя Архонтов, его вообще собрать?! И как понять, собрал ли?» Ладно, возможно, это немного странная аналогия. Ему удалось вывести (читай: вытащить) Фурину на прогулку за покупками. От продуктов до одежды, потому что ей, если честно, требовалось практически всё. На её вопрос «А на какие шиши мы будем это делать?» он сначала хотел ответить «на мои». Потом передумал и почти сказал, что на положенное Фурине жалование, но вспомнил об отказе от любых «подачек» и… — За пятьсот лет ты бесчисленное количество раз выступала в театре и не всегда концерты были благотворительными. Так что, как главной актрисе, зарплата автоматически переходила на твой счёт… Да, он есть. Плюс доля от тысячи тиражей газет и репортажей, плюс некоторые акции… Плюс проценты от банка. И ты не снимала деньги более четырёх столетий, так что… — Поняла я, поняла! Толку то, если пароль не знаю. — Госпожа Фурина, пароль у меня. — Ему ответили красноречивым молчанием. Если честно, Нёвиллет и сам не помнил, откуда у него пароль от счёта, но в тот же банк начислялась и его зарплата судьи. Которую он тоже не снимал. Возможно ли обвалить экономику всего Фонтейна, если они вместе решат единовременно забрать все деньги..? Так или иначе, сейчас он с сомнением разглядывал полки «Империи времени», думая, стоит ли подарить Фурине классические часы с кукушкой, как в старом офисе, или же лучше взять что-то более современное, вроде тех в виде котика из Инадзумы… — Почему ты так с нами поступила?! Наверное, смешно тебе было смотреть на нас со своего высокого кресла, а?! Нёвиллет дёрнулся, услышав крики. В груди невольно зашевелилось беспокойство и желание проверить Фурину — ему не хотелось испортить впечатление о первой же прогулке подобным инцидентом. Сейчас они носили гражданское (хотя он до последнего сомневался, что Фурина действительно наденет это мешковатое серое платье) и не должны были сильно выделяться. Быстро извинившись перед хозяином лавки, Нёвиллет отправился на звук довольно пьяных (что не утешало) воплей, которые доносились из той же стороны (что вот вообще не утешало), куда пошла Фурина. «Не хмурься ты так — люди просто веселятся после трудного рабочего дня! Всем нужна разрядка. Пока они не устраивают дебоши, в алкоголе нет ничего плохого!» Это было одним из многих, в чем они не могли сойтись во мнении. Даже если забыть о факторе пагубного влияния на здоровье, каждое третье бытовое преступление было совершено в состоянии алкогольного опьянения. Градус не только делал людей «смелее» — он заставлял их совершать необдуманные поступки, становиться невнимательными и… — А в итоге что, ну? «Я Всемогущее божество!», «Смертными не дано понять мои великие планы!» — вот где это всё? Я спрашиваю: где. Это. Всё, а?! Мой друг умер там! Он месяцами откладывал часть зарплаты, чтобы попасть на один из твоих концертов и именно ради этого устроился работать в Пуассоне! Если бы не… Если бы не ты… Он мог бы быть жив! Слышишь меня?! Ж-и-в! — пьяный мужчина взвыл, ударяя по столешнице кулаком. Вокруг небольшого кабака собиралась целая толпа — некоторые мялись, некоторые свистели в знак поддержки, другие просто пялились. Никто не рвался помочь. — Мне жаль. Нёвиллет почти зашипел, когда увидел стоящего у стенки жандарма, отводящего взгляд в сторону. Чего он ждал? Шоу? Пока соберётся больше народу, чтобы увидеть, как он выполняет законы несмотря ни на что? Просто ленился? И Фурина стояла в центре этой толпы, с пустым выражением лица и опущенной головой. Почему она не отрицает? Даже не пытается оправдаться? Считает это бесполезным занятием? Или… Глубоко внутри согласна с такими абсурдными обвинениями? — Да ты просто стерва! Что, интересно было водить за нос весь Фонтейн? А месье Нёвиллета?! Пару столетий знакомы… Лишь его безграничная милость спасла тебя от расправы… Представляю, как тяжело ему было переварить такое предательство. Наверное, даже думать о тебе ему теперь противно, — мужчина плюнул под ноги Фурины и покачнулся, неспособный уверенно держаться на ногах из-за алкоголя. На его красном лице выступали вены от злости, нос раздувался, а глаза словно кровью побрызгали. Последствия продолжительного запоя. — Мне жаль. Неожиданно для всех, мужчина завыл и подскочил, бросившись с кулаками на Фурину. Треск. Зрители импровизированного спектакля вздрогнули — даже до того, как их зрение восстановилось после резкой вспышки, они почувствовали гнетущую ауру, накрывшую улицу. Тёмную, угрожающую, словно бы живую. Больше всего это напоминало жажду крови. Нёвиллет никогда не злился. Да, грустил. Чувствовал вину, горечь. Иногда тоску. Страх. Но не злился. Он всегда говорил себе: «я сожалею, что этот человек свернул на кривую дорожку. Возможно, его жизнь могла бы сложиться иначе и принести миру куда больше пользы». Никогда не: «Лучше бы его просто никогда не существовало». Он говорил: «Судьба трагична и горька». А не: «Почему он просто не сдох в канаве?». Всё бывает в первый раз? — Что вы творите, сэр? — его голос был предельно ровным, когда он до хруста сжимал руку мужчины, вовсе не торопясь отпускать. Кто-то сзади вскрикнул. Зажмурившаяся Фурина ошеломлённо уставилась на него, словно не веря в реальность происходящего. — М-месье Нёвиллет? — от шока мужчина, кажется, даже немного протрезвел. Его нужно было отпустить. Он больше не представлял опасности. Если продолжить — можно нечаянно сломать руку. Нельзя. Это неправильно. Это уже слишком. Слишком? Разве сломать руку за такое — вообще достаточно? Нёвиллет зарычал. Он слышал стук сапогов и лёгкие шлепки по асфальту — это другие жандармы на пару с мелюзиной спешат к месту очередной «мелочи». Или, учитывая, как потихоньку начинает подвывать мужчина, уже не совсем. Честно? Ему сейчас плевать. Перед глазами всё размывается, в голове ни одной связной мысли и что-то влажное капает на одежду. Дождь? Нет, больше напоминает шторм. Нёвиллет огляделся и только сейчас до него дошло. Фурина опять сбежала.

***

— Что тебе от меня надо? — она сидела на пляже, пиная ногами песок. В руках у неё — ведёрко с галькой. Плоской, тщательно отобранной. — Я хотел извиниться. — Хорошо, но это не отменяет вопроса, что тебе от меня надо. Тот человек наверняка сейчас в государственной больнице. Там и ищи. — Плюх. Камешек полетел в сторону моря, несколько раз отбиваясь от воды. — Перед вами, госпожа Фурина. Я хотел извиниться перед вами. Она промолчала. — Моя вспыльчивость испортила всю прогулку. Но, кроме того… — Прекрати. Я всё понимаю. Это заслуженно. Эти люди в полном праве меня порицать. — Не говорите так. Вы не заслуживаете этого. Никогда не заслуживали. — Он нерешительно сел рядом на песок, не заботясь о сохранности плаща в чистоте. Уже близилась ночь и солнце закатывалось за горизонт — в Фонтейне поздно темнеет. — Возможно, мы могли бы… — Нет! Ни в коем случае! Расскажешь о плане с Оратрис и пророчеством — убью! Это… Это может просто перечеркнуть все мои усилия в обмане Небесного Порядка. И тогда всё будет напрасно… Не смей. Прошу. Ещё одна галька полетела на морское дно. — Клоринда беспокоится за вас. Мелюзины постоянно спрашивают и просят передать сладостей. Главный заведующий театром интересовался, придёте ли вы на его прощальную вечеринку в честь выхода на пенсию… — Зачем? — Фурина перестала кидать камешки и повернулась к нему всем телом. Очевидно, вопрос был не в том, зачем она должна приходить на вечеринку. — Зачем вы делаете это? — Делаю что? — Это вот всё! Вламываешься в мою жизнь, помогаешь, защищаешь от нападок, пусть должен злиться, наверное, больше всех! Не я ли обманывала тебя столетиями?! Не я ли забрала силу, что положена тебе по праву?! Я… — Ведро опрокинули, свалив всю гальку в воду. К ужасу Нёвиллета, он услышал всхлипы. — Потому что я беспокоюсь о вас. Потому что мы знакомы уже пятьсот лет и я не могу просто так выкинуть эти годы в мусорку. Вы дороги мне, госпожа Фурина. Как человек, знающий меня вдоль и поперёк. Как верный друг, как опора и поддержка, как… Как возлюбленная. Он замолчал. Нет, сейчас не время для этого. Когда-нибудь позже, но не сейчас. Не так. Фурина тоже молчала. Она сидела тихо, больше не всхлипывая, но и не выглядя сильно успокоенной. Постепенно темнело и без света солнца луну стало видно гораздо лучше. Машинально Нёвиллет призвал силу Гидро, чтобы добавить чуть больше освещения. Даже если бы к нему сейчас подошла мелюзина и сказала «Пойдёмте, месье Нёвиллет. Перерыв окончен!», он бы не сдвинулся с места. Пятьсот лет пунктуальности могли простить одну маленькую оплошность. Не то чтобы кто-то заставлял его работать ночью. Наконец, Фурина отмерла — она убрала от лица руки и пробормотала так тихо, что не будь Нёвиллет драконом, мог бы и не услышать: — Правда? — Правда. Нёвиллет не был чутким, но он был честным. Возможно, именно поэтому его короткий ответ смог успокоить Фурину. — У меня завтра судебное слушание, — сказал он как бы невзначай. — Действительно. Не ожидала. Кто бы мог подумать. Вот чудо. Какая новость. Они у тебя там разве не каждый день? — Да, но в роли подсудимого я впервые. Молчание. Но теперь, правда, от шока. Фурина осоловело моргнула. — А… Это как вообще? Оратрис же теперь… А судьи кто? — Пока не знаю. Вероятно, я же. — Он попытался сохранить максимально невозмутимое выражение лица. Конечно, ему не сказать, чтобы нравилось перспектива побыть по ту сторону заседания… Но даже так, о переломе руки тому человеку Нёвиллет не жалел. — Буду стараться сразу на два фронта. Одна секунда. Две. Смех. — Не могу поверить! Ну и сюр! Просто не могу поверить… Я обязана это увидеть! — Тогда советую поторопиться. Не думаю, что осталось много билетов. — Воистину, веселье заразительно. Иначе как объяснить улыбку, пытающуюся выползти на его лицо? — Вероятно, это будет одним из последних «открытых» заседаний. Я планирую в будущем упразднить систему, при которой суд это представление. Раньше её основной смысл заключался в сборе Индемитиума, но теперь это потеряло актуальность. — Да, ты прав. Фонтейну стоит идти в ногу со временем. Скоро начнётся прилив — Нёвиллет видел, как волны постепенно всё дальше и дальше уносят рассыпанную гальку. Стоило поймать ведро, пока его тоже не унесло. — Чисто гипотетически… Если мы построим отдельное здание под суд, согласишься ли ты курировать старый театр? Как-никак, это важная часть не только культуры, но и экономики Фонтейна — мне бы хотелось, чтобы в его главе стоял кто-то надёжный и знающий своё дело от и до. — Посмотрим. Нёвиллет почувствовал, как лежащий на его сердце тяжёлый груз наконец-то спал. Было приятно вот так сидеть вместе и просто смотреть на море. Это люди называют счастьем?