Новая ветвь
11 ноября 2023 г., 18:33
Пусть небо так низко, что бьется в висках, Пусть память как вызов, и боль - это страх! Пускай под обломками падает ввысь Любовь, что длиннее, чем жизнь.
Дети тёмных глубин, дети проклятого рода, что видят звёзды под ногами, каждый из них слышал, что шепчут серебряные корни Великого древа, опутывающие своим холодным сиянием их дома, их жизни и их сны. Они играли среди этих корней, они слушали сказки, которые нашёптывали им тысячи голосов, сказки о мире за пределами их безопасной тьмы, их глаза впитывали этот колючий свет, они учились не только слушать, но и говорить с Древом на его языке, учились ещё в утробе матери. Не каждый из них мог научиться, но некоторым везло, и Древо отвечало им, наставляя и проводя по тернистому жизненному пути. Они от рождения были плоть от плоти этого мира, росли побегами Великого древа, а оно было их строгой, но любящей матерью, готовой слушать своих детей и освещать им мрак ночи, в котором они проживали свои жизни. Эта связь была нерушима и прочна, как не бывают семейные узы, Древо никогда не забывало своих детей и никогда не отпускало их насовсем, чутко прислушиваясь к их мольбам и просьбам, даруя избранным шанс исправить, переписать, записать новую сказку, которую Древо будет шептать другим детям в темноте… Но за всё на свете приходится платить, и не каждый готов к тому, какую цену укажет Древо за возможность переменить путь, вырастить новую ветвь взамен увядшей. *** В какой момент можно было всё изменить? Какой была бы плата? Кэйа дрожит от холода, плащ совсем не спасает от дождя, он промок, и теперь, кажется, проще скинуть его, настолько он стал тяжёлым, впитав в себя воду, чем тащить его на себе и дальше. Но это плохая идея, Кэйа помнит это. Одежда вся промокла, так холодно, пальцы не слушаются. Кэйа устало доходит до дороги. Вдалеке, совсем рядом, слышно людей. Подковы лошадей не цокают, хлюпают по размокшей дороге, колеса скрипят, люди переговариваются, но слов не разобрать за шумом дождя. Где-то там возвращается из поездки Крепус Рагнвиндр. Это хороший, добрый… …Богатый, уважаемый и влиятельный… … Щедрый человек. Нужно только сделать шаг, игнорируя ноющую боль в груди. Отец не вернётся, всё что он знал, что смог узнать о мире за короткий срок своей жизни, всё останется позади. Всё будет разрушено. У Кэйи сердце в груди замирает, но его учили быть сильным, его учили выживать, так что он отводит руками ветки придорожных кустов, чтобы выйти на дорогу, чтобы фонарь на повозке ярко осветил его, и его нельзя было не заметить даже сквозь косую вуаль дождевых капель… Кэйа отпускает ветки, и они смыкаются снова. Делает шаг назад, неловко поскальзывается по размокшей грязи, по скользкому мху, не вскрикнув, падает в придорожную канаву, разодрав себе руку об какой-то торчащий камень. Его тело ещё совсем неловкое, и ему больно и холодно, и грязная вода в канаве ему, такому мелкому, почти по колено. Но свет уже виден, звуки становятся громче, и Кэйа сжимается в клубок, опуская голову, боясь даже поднять взгляд, чтобы ненароком не словить глазом отблеск света и не выдать себя. Прямо над головой лошади, ох, какими же большими они кажутся, когда ты ребёнок, голос Крепуса и тепло – только руки протяни… Повозка скрывается за поворотом, и Кэйа решается пошевелиться, встать из грязной лужи, теперь он не чувствует ног от холода, но, он думает, наверно, это уже не важно. Однако, остатки гордости гонят его на другой край канавы, где он, цепляясь за траву и ветки, выбирается в лес, на всякий случай отходит как можно дальше, так, чтобы уже не разобрать в темноте в какой стороне была дорога. И только тогда забивается под ёлку, где не сказать, что сильно суше, чем везде вокруг, но хотя бы вода не льётся на лицо. Он подтягивает колени к груди и обхватывает их руками, стараясь сохранить хоть какое-то тепло, хотя и знает, что это бесполезно для маленького усталого ребёнка посреди холодного сырого леса. Он думает о том, что в поместье – Дилюк, весь невинность детства, открытость и дружелюбие ко всему миру, смешная копна ярких волос, царапина на щеке, сидит у окна и ждёт возвращения отца, не в силах сосредоточиться на книге. А Аделинда почти закончила с ужином, каким-то волшебным умением угадав к возвращению хозяина дома и с горячей водой для того, чтобы смыть дорожную пыль, и с горячей едой, чтобы подкрепиться после долгой дороги. Кэйа чувствует, как ему становится тепло, и улыбается, хотя знает, что это значит. Если сейчас закрыть глаза, то можно представить себе поместье, и огромную ванну, над которой вьётся пар, и аромат еды, и то, как потрескивает камин, и как Крепус с Дилюком тихо беседуют у него после ужина, мирная, счастливая, хоть и маленькая семья. И ничего им не помешает быть счастливыми, и Дилюк, с детства – маленький огонёк, получит своё огненное благословение, и внимание отца, его гордость и любовь, будет принадлежать только ему, и он будет счастлив. Кэйа перестаёт чувствовать что-либо думая об этом. Какая будет плата? Дилюк в тринадцать ловит в живот стрелу хиличурла, не успев среагировать, и погибает глупо, нелепо, когда его отряд попадает в засаду. Дилюк ещё не капитан, никогда больше не капитан, но офицер, у него Глаз бога, он прекрасный боец, он умён! Он настолько хорош, что старшие офицеры почти не контролируют его, только присматривают за молодым Рагнвиндром. Только некому при планировании зачистки лагеря покачать головой: «Люк, что-то не так. Давай сперва устроим разведку?», некому на подходе коснуться его спины: «Люк, их больше, чем мы думали, нужно обойти.» и некому даже молча и резко дёрнуть его в сторону, уводя с траектории выстрела, потому что Дилюк отвлёкся на защиту своего отряда, совсем позабыв о собственной безопасности, он ведь ещё так молод, ещё так неопытен… И он не доживает до госпиталя, его Глаз бога поблёкшей стекляшкой висит у него на поясе, и Варка с мрачным лицом кладёт руку на плечо Крепуса, это так глупо, так нелепо, так неожиданно… Крепус молчит и не может отвести взгляда от лица сына, совсем бледного. Джинн плачет вечером, спрятавшись в своей комнате, совсем как ребёнок, захлёбываясь слезами. У Аделинды из рук выскальзывает и разбивается тарелка из дорогого, привезённого из Ли Юэ сервиза. А нация в огне, снова, опять, и хиличурлы приходят в разлом умирать, чтобы, наконец, обрести покой, и живые мечтают о смерти, и чернота заволакивает тело Дайнслейфом, и тьма окончательно сгущается над Каэнри’ах после того, как умирает его последнее дитя. Нет, так быть не должно! Только не так. В какой момент можно было всё изменить? ***ERROR: PROCESS1_INITIALIZATION_FAILED*** Тонкая ветвь засыхает, съёживается, теряя свой серебристый свет. Словно в секунду проходят года, и минуту назад ещё живая ветвь осыпается засыхающими листьями, сперва похожими на обрывки паутины, а потом и рассыпается пеплом сама. Древу всё равно – одна ветвь, другая, пока стоит незыблемый ствол, какая разница, какой будет одна из ветвей? Кэйа мучительно приходит в себя, отказываясь открывать глаза, отказываясь существовать в этом утре, желая раствориться, как ночной туман. Голова гудит, яркие образы вспышками танцуют под закрытыми веками. За последние четыре года он уже потерял счёт тому, сколько раз он пытался, сколько раз закрывал глаза в надежде проснуться не тут, не в маленькой и пустой квартирке, а может и не проснуться вовсе, и сколько раз он вырывался из липкого, плотного сна, который сном-то и не был, радуясь, что он просыпается именно тут, а не там, где этот сон оставлял его. Образ засохшей белой ветви отпечатался на обратной стороне век, если б собрать все эти ветви, можно было бы устроить неплохой костёр. Он знал, как любой ребёнок Каэнри’ах, что Великое древо не наставляет и не наказывает, оно лишь показывает результат твоего же собственного решения, даёт выбор, и лишь тебе самому решать, принимать его или нет. Ни один из предложенных выборов не ведёт к чему-то лучшему, и он начинает подозревать, что потихоньку сходит с ума, тщетно пытаясь исправить свои же собственные ошибки. Иногда ему параноидально кажется, что Древо теряет терпение от его слишком многочисленных попыток, и что рано или поздно плата последует вне зависимости от того, примет он выбор или нет. *** Кэйа снова думает о том, что должен всё изменить примерно через год после того, как Дилюк возвращается в город, отказываясь не то, что считать его семьёй, а просто замечать его существование. Где-то внутри Кэйа думает, что не заслужил такого обращения, но одновременно верит, что вполне заслужил. И всё равно это больно, и что бы он ни делал, отношение Дилюка к нему не меняется, одна дождливая ночь перечеркнула всё, что было между ними, и ничего, что Кэйа может сделать сейчас, не исправит это. Эти мысли звучат порою так убедительно в его голове, что он начинает им верить. В ответ на свои шаги навстречу, он получает только резкие слова, колкие взгляды и недоверие. – Рыцари ордена… Как обычно, сами не справляетесь. Это, как и всё остальное – совершенно несправедливо, но и возразить не получается. Он даже не обращается к Кэйе по имени, почему-то это ранит больнее, чем Кэйа ожидал. Ранит и то, насколько Дилюк уверен в том, что Кэйа не сохранит его секрет, его игру в одинокого мстителя, хотя именно этим он и занимался весь предыдущий год. Я настолько хуже тебя, Люк? Ты же сохранил мой секрет. Это больно, почти так же, как свежий ожог, и он приходит домой, падая на кровать, и думает о том, что хотел бы всё изменить, переиграть. Он не пьян, но сознание плывёт, растворяется в гуле в ушах, который складывается в знакомый ещё с раннего детства голос. Кэйа думал, что уже забыл об этом, что потерял свою связь с миром, когда отказался от своего наследства, но осознание, что это не так, оказывается странно умиротворяющим. ***PROCESS1_INITIALIZATION… LOADING*** Белый ствол даёт тонкий побег, превратится ли он в крепкую ветвь, покажет лишь время. Пока же ветвь хрупка, и её может сломать первым же порывом ветра. Тонкие, почти прозрачные листья разворачиваются навстречу призрачному свету… – Я стану рыцарем в этом году. – Дилюк сосредоточенно накручивает прядь волос на палец, задумавшись. Кэйа кивает, он не сомневается в этом решении, да никто не сомневается, Дилюк готов, тут и волноваться не нужно, он сдаст вступительный экзамен с лёгкостью. – Конечно. – Кэйа кивает. Дилюк будет счастлив. Крепус будет счастлив. И Кэйа, конечно же, тоже, будет счастлив за него. – Я всю жизнь мечтал стать рыцарем. – Дилюк непривычно серьёзный. – Я стану рыцарем, стану капитаном, может, потом и магистром. Кэйа кивает. Конечно, так и будет. Дилюк отводит глаза. – А ты… Пойдёшь со мной? Ты без проблем сдашь экзамен. Кэйа смотрит на звёзды. Они сидят на балкончике, оперевшись спиной на ещё тёплые после дневной жары камни, и Кэйа не смотрит на Дилюка. Да, он тоже без проблем сдал бы экзамен. Его учили драться сколько он себя помнит, и хоть он и уступает Дилюку во многом, но проигрывает далеко не каждый их тренировочный поединок. Но… Кэйа говорит тихо, не очень уверено, потому что боится, если Дилюк будет настаивать, то он точно пойдёт за ним. Хотя бы, чтобы всегда быть рядом. – Нет. Я много об этом думал, и, понимаешь… Если ты уйдёшь в орден, а это правильно, конечно, тебе обязательно нужно пойти, то… У тебя просто не будет времени заниматься винокурней. А тут столько дел, и будет нужна моя помощь. Знаешь, все эти скучные вещи, вроде поставок, договоров, урожая… Я думаю, что мне лучше остаться дома. Твоё рыцарство – мечта. Твоя, Крепуса, но… Рано или поздно Крепусу будет всё больше нужна помощь, а ты умчишься куда-нибудь на Драконий хребет, воевать с хиличурлами. Кто-то из нас должен остаться дома и присмотреть за всем, чтобы дом всегда оставался домом. Чтобы другому всегда было куда вернуться, и тогда он обязательно вернётся, так? Кэйа не знает, как сказать обо всём, но Дилюк, кажется, понимает. Придвигается ближе, касаясь плечом, и кивает, не убеждая, не уговаривая, и Кэйа ему за это благодарен. Потому что он бы не смог остаться, если бы Дилюк позвал. Спустя несколько лет Кэйа подбадривающе улыбается, когда Дилюк находит его взглядом в зале, и жалеет, что, если подмигнёт, вряд ли это будет понятно. Но Дилюк и так понимает всё, что он хочет ему сказать, плечи слегка расслабляются, взгляд становится более уверенным, и Кэйа любуется им. Самый молодой капитан Ордо Фавониус принимает новую должность, и сейчас, шагая к магистру Варке, выглядит просто идеально. В его четырнадцать в нем почти нет подростковой угловатости и неловкости, и тут остаётся сказать спасибо только тренировкам и безупречному воспитанию. В том числе и танцам, которые, сказать по правде, Люк не особо-то любит, предпочитая им меч. Кэйа слышал краем уха, что шептались, будто Дилюк получил должность по протекции, что Варка готовит из него преемника, и поэтому Дилюк занимает особое место в ордене. Что его фамилия и семейные деньги сыграли в его столь скором и столь раннем продвижении по службе не последнюю роль, но Кэйа знает, что это неправда. Во-первых, потому что Варка никогда бы не стал протаскивать кого-то, в ком был не уверен, в чем уж, а в отсутствии честности магистра нельзя было упрекнуть, в во-вторых, потому что Дилюк отдавал всего себя службе, настолько, что иногда Кэйа отчаянно скучал по нему, потому что тот мог пропадать на заданиях по несколько дней, возвращаться с улыбкой, но измотанный, и засыпать, только добравшись до кровати, пробормотав только: «Разбуди меня на рассвете, мне нужно подготовить отчёт». Что при всей ненависти к ранним подъёмам, Дилюк, и правда, выползал из-под одеяла, стоило только небу начать светлеть, и, зевая, с помощью Кэйи подбирал формулировки, пока Кэйа расчёсывал ему непослушные волосы. Что Дилюк тренировался так много, что его руки были покрыты мозолями, как у самых опытных рыцарей, что его пламя горело так ярко, что в его силе нельзя было усомниться, что иногда он далеко за полночь засиживался за бумагами, иногда – отвергая предложенную помощь, потому что «дела ордена», иногда – виновато-устало кивая, когда совсем не знал, как разгрести всё вовремя. Так что теперь Кэйа не сомневался в том, что Дилюк получает свою славу и почёт абсолютно заслужено, просто немного забавно сравнивать его – блестящего капитана, подающего такие большие надежды и растрёпанного мальчика, которого Кэйа утром вытаскивал из кровати, смеясь и повторяя, что это его день и надо быть к нему готовым, а Дилюк вдруг потянул его на себя, опрокинул, обнял и прошептал куда-то в шею: «У меня же получится?». И Кэйа улыбнулся, поцеловав его в лоб: «Конечно!». Тогда Дилюк выглядел таким юным. После, дома, Кэйа ловит себя на мысли, что всё хорошо. Это редкое ощущение, он привык жить с чувством, словно кто-то настойчиво смотрит в спину, вечным ощущением «что-то не так, что-то неправильно», он настолько с ним свыкся, что почти не обращал на него внимания, но в это вечер – улыбка Крепуса, смех Дилюка, тихий голос Аделинды. Запахи вкусной еды, мяса, теста только что из печи, горящего камина, уютный запах дыма, безопасного огня, букет сесилий на столе. Вкус молодого вина, которое наливает им Крепус. Первый тост – за молодого капитана, и Дилюк выглядит таким гордым, что Кэйа тыкает его в бок кулаком и улыбается «не зазнавайся», а второй – за Кэйю, Крепус говорит: «Это и твоё вино, твой труд», и Кэйа думает, что запомнит этот вкус на всю жизнь. Всё чувствуется хорошо и правильно. Проходит ещё несколько лет. И всё заканчивается. Это должен был быть такой же тёплый вечер. День рождения Дилюка. Все в ордене всё понимали, и Дилюк возвращался с ними в «Рассвет», «сопровождая» повозки, и все делали вид, что это не внеплановый выходной в честь дня рождения, а охранная миссия. Всё случилось быстро, никто не успел ничего понять. Всё было мирно, только облака стягивались на небе, и хотелось успеть добраться до дома раньше, чем начнётся дождь. Кэйа ехал рядом с повозкой и не слышал, о чем тихо переговаривались Дилюк с отцом, но это было не важно. Если Дилюк захочет, он расскажет ему, а если нет… Некоторые вещи должны быть сказаны только между двумя людьми, верно же? В любом случае, Кэйа не чувствовал, что от него отдалились, просто говорить было не слишком удобно. Никто не почуял засаду. Ни Кэйа, привыкший всегда быть настороже, ни даже Дилюк, уже опытный рыцарь. И беда не в хиличурлах, с ними Кэйа и Дилюк могли справиться, Кэйа не сомневался в этом, чувствуя спиной спину брата, отбиваясь от остервенелых атак… Но тут резко потемнело. Кэйа только успел вскинуть взгляд к небу, когда дракон обрушился на них, и дальше – крики, запах крови, Крепус, вставший напротив дракона, и чёрные звенья цепи… На несколько мгновений Кэйе показалось, что все получится, что цепь, сковавшая дракона, выдержит, но это оказалось иллюзией, цепи лопнули, он услышал рёв, краем глаза заметил, как пал Крепус, оттолкнул в сторону Дилюка и почувствовал, как ударился спиной о дерево повозки. Дыхание перехватило. – Отец?.. Дилюк – растерянный, с огромными глазами, совсем юный. У Кэйи мысли путаются, в голове слишком много тумана, что-то случилось с Крепусом? Надо позвать на помощь, надо… – Кэйа?! Боль накрывает внезапно, неожиданно, стоило попытаться подняться, Кэйа непонимающе смотрит на свои залитые кровью руки, на пропитавшуюся красным рубашку. Дилюк тоже весь в красном, у него на лице – ужас, он держит отца за руку, но смотрит на Кэйю. Зрение сужается в узкий, тёмный коридор, в конце которого – Дилюк. – Надо позвать на помощь, Люк… – Кэйа старается говорить громче, потому что в ушах – словно вата, и он сам не слышит свой голос. – Надо… В ту ночь Дилюк теряет всю свою семью, и, как рассказывают позже, в нём было слишком много горя для того, чтобы вести себя разумно. ***ERROR: PROCESS1_INITIALIZATION_FAILED*** Тонкая ветвь засыхает, съёживается, теряя свой серебристый свет. Словно в секунду проходят года, и минуту назад ещё живая ветвь осыпается засыхающими листьями, сперва похожими на обрывки паутины, а потом и рассыпается пеплом сама. Древу всё равно – одна ветвь, другая, пока стоит незыблемый ствол, какая разница, какой будет одна из ветвей? Голова гудит, как после хорошей пьянки, вот только он не пил прошлым вечером. Кэйа пытается осознать себя, все ещё чувствуя холодные струи дождя на своём лице. Лежит, слушая, как колокола собора отбивают шесть часов утра. Ему кажется, что гул пронзает его насквозь, что это он – колокол, отсчитывающий ритм города, только потом он понимает, что дрожит от холода, который принёс с собой из ужасного сна наяву. Да, лучше считать это кошмаром и никогда больше не повторять. Оно не стоит того, думает Кэйа, видя живого Дилюка, который даже не смотрит на него, но лучше пусть так, чем его взгляд сквозь пелену дождя, Кэйа потерпит, он уже привык. Он убеждает себя, и на какое-то время чувства успокаиваются, становится чуточку легче, Кэйе даже кажется, что всё начинает понемногу налаживаться, иногда они с Дилюком даже перебрасываются парой ничего не значащих фраз. Это почти похоже на нормальную жизнь, на приятельские отношения, Кэйа не обманывает себя, ничем большим это и быть не может. Это почти выносимо ровно до того дня, когда он узнаёт, что Дилюк продал городской особняк, тот самый, в котором они проводили зимы, отмечали приход нового года, грелись у камина и возвращались на ночь после своих первых ночных дежурств в ордене. Особняк пустовал уже давно, Кэйа знал, что он мёртв и холоден, что внутри мебель покрыта белыми чехлами, а на полу и подоконниках скопилась пыль… Но новость всё равно больно царапает. Словно больной, которого ещё надеялись спасти, в конце концов, издаёт последний вздох и его сердце перестаёт биться. И ничего уже больше не вернуть назад. Они сталкиваются в таверне, и Кэйа уже очень зол. Маска дружелюбного безразличия ломается, трескается, и сквозь неё просачиваются некрасивые слова: – Как ты выкинул наследие отца? И холодный, абсолютно безэмоциональный ответ Дилюка хуже, чем возможная ругань: – Не вижу смысла в вещах, которые только заставляют цепляться за прошлое. Это как удар в живот – больно и выбивает воздух из лёгких, а почву из-под ног. Кэйа не знает, что ответить, ему больно, и он прячет свою боль за широкой улыбкой, как обычно, почти физическим усилием возвращая треснувшую маску на лицо. Он идёт домой, в свою одинокую квартиру, и ругает себя за то, что подумал, будто что-то могло измениться. Смешно и глупо. Он сам, своими собственными руками разрушил всё то, что было ему дорого, так кого же ещё винить? Он падает на кровать, съёживается и зажмуривается до чёрных точек перед глазами, и тогда приходит голос, ласковый, напевный, и он принимает его, как самое желанное снотворное. ***PROCESS1_INITIALIZATION… LOADING*** Белый ствол даёт тонкий побег, превратится ли он в крепкую ветвь, покажет лишь время. Пока же ветвь хрупка, и её может сломать первым же порывом ветра. Тонкие, почти прозрачные листья разворачиваются навстречу призрачному свету… Дождь собирается. Кэйа смотрит в небо, ещё не ночь, а уже так темно. Чёрные тучи, где-то, ещё у самого горизонта, грохочет далёкий гром. Этой ночью будет гроза. Сильный ливень, холодный, почти ледяной дождь, такой, под который лучше не попадать, мгновенно промочит насквозь любой плащ, и капли, злые и холодные, как маленькие иглы, будут колоть кожу, стоит неосмотрительно подставить им лицо… Или не захотеть спрятаться от них. Тело Крепуса привезли домой совсем недавно. Дилюк... Кэйа ещё не видел его… С того момента. С момента, как увидел его, разбитого, с мокрым лицом – дождь ещё не начался, странно, да? – и с чужой кровью на руках. Это что-то значило, да? Это было важно. Кэйа был умным, он осознавал это, но не мог до конца почувствовать, понять, что произошло. Всё случилось так быстро. Не было признаков. Никаких. Сегодня был хороший день. Утром Дилюк был более взъерошенный, чем обычно, проснулся раньше, улыбался, смеялся, Кэйа поздравил его первым. Нормально они все хотели отпраздновать вечером, позже, дома, Кэйа взял часть его работы, чтобы Дилюк освободился пораньше, но знал, что его всё равно дождались бы дома, Дилюк был таким радостным сегодня… А потом уже не был. Потом Кэйа опоздал, да даже если бы не опоздал, ничего не изменить. Не в их силах противопоставить что-то дракону. Сил Кэйи отвратительно мало. Так что всё, что ему оставалось – наблюдать. Красное. Красные волосы, у отца, у сына, красная кровь на руках у Дилюка. Тайна, которую не стоило никому знать. Особенно не стоило Дилюку. Силы, к которым никому не стоит иметь отношение. Что он почувствовал? Шок – так не должно было случиться. Боль – он любил Крепуса и всегда был ему благодарен. Ужас – что будет с Люком, о, Архонты, это несправедливо. Облегчение… Он любил Крепуса… А теперь никогда не придётся смотреть ему в глаза, когда… Ненависть. К самому себе. За то, что так подумал. За это облегчение. Ненависть, захлестнувшая с головой. Кэйа стоит у тела, прошла всего пара часов. Так мало. Аделинда с бледным лицом, подрагивающими руками, но уверенным тоном. Она раздаёт указания, она что-то уточняет у него, почему у него, почему не у Дилюка, это теперь всё – Дилюка, он теперь хозяин дома… Кажется, не хватает воздуха, возможно, стоит открыть окна. Но скоро пойдёт дождь. «Я не могу так больше», Кэйа чувствует так, но не может сформулировать эту мысль. Не могу. Он считает ступеньки к комнате Дилюка. Не могу, раз, так, два, больше. Он устал, он не может так, он расскажет ему всё. Сейчас, он не может больше ему врать, Крепуса он уже не разочарует, но Дилюк… Достоин правды. О, он убьёт его. На то и расчёт. И крохотная искра, глупая надежда – он примет его. Скажет что-то глупое, наивное, невероятно щедрое, как он умеет: «Нет, Кай, я знаю тебя». Вдруг он будет таким же самоуверенным, как и всегда. Уверенным, что знает лучше. Уверенным, что знает Кэйю лучше, чем он сам, и тогда… Кэйа станет тем, кем он его видит. Нельзя больше врать. Последняя ступенька. Не могу так больше. Стук в дверь, тишина, но у Кэйи – когда-то данное разрешение входить всегда, Аделинда смотрела на него просящим взглядом, разве мог он не пойти? Дверь не заперта, и, возможно, его ждали. – Люк? О, он выглядит ужасно. Сердце колет, он его никогда таким не видел, он будто потухший, вроде всё то же, вроде волосы, глаза, такого же цвета, но в то же время весь Дилюк словно выцвел. Он него – волнами отчаянье, боль утраты, такая печаль, что Кэйа захлёбывается в его горе. – Кай… Он не знает, как начать, он не планировал, не репетировал речь или что-то вроде, поэтому он не говорит сразу, делает пару шагов, садится на колени, перед кроватью, на которой сидит Дилюк, у того взгляд мечется от Кэйи – к своим рукам, давно отмытым, но… Кэйа делает глубоких вздох, и вдруг слышит сдавленное: – Кай… Кэйа слышит гром за окнами. В стёкла бьют первые струи дождя. Гроза пришла в Мондштадт. Он молчит, ничего не говорит, приподнимается, сгребает плечи Дилюка в объятья, прижимает к себе, позволяет уткнуться лицом куда-то себе в шею, гладит по спине, по волосам, и начинает шептать слова, лишённые смысла, глупые, не дающие ничего, ничего не исправляющие: «Тише, тише, мы справимся, ты справишься, ты сильный, сильнее всех, я буду рядом, слышишь, я буду рядом», зато заглушающие чужие сдавленные всхлипы. Никто не считает, сколько проходит, пока Дилюк смущённо не вытирает лицо, не вздыхает глубоко, не смотрит на него слегка прояснившимся, гораздо более живым, чем несколько минут назад, взглядом. – Спасибо, Кай… Я… Не знаю, что было бы, если бы тебя не было рядом. «Я буду молчать», понимает Кэйа, «я буду лгать». Не имеет значения, как это будет больно, не важно, сколько отвращения Кэйа к себе испытывает, он не может оставить Дилюка сейчас одного. Только не сейчас, это доломает его, может быть, потом… Может быть, он скажет потом. Он сжимает в руках его ладонь и снова повторяет: – Я буду рядом. *** Так уже было, думает Кэйа. Тело в гостиной, боль в груди – так уже было. Только в этот раз Аделинда ничего у него не спрашивает. Раздаёт указания, с кем-то договаривается, что-то говорит. Хотя, может она и говорит что-то ему, он просто не слышит. Два месяца. Дилюк пережил отца на два месяца. Снова засада, Кэйи снова нет рядом, тело снова просто привозят домой. Род Рагнвиндров прервался, Дилюка больше нет… Кэйа плохо помнит похороны, отчаянно, урывками, но помнит, что смеётся прямо в небо, глотая дождевую воду и слезы, это так жестоко, так иронично, на свежей могиле перекопанная, черная, мокрая от дождя земля покрыта белым инеем, снова идёт дождь и Кэйа смеётся на похоронах, сжимая в руках свой глаз бога, смеяться на похоронах нельзя, но Кэйа не считает себя хорошим человеком. Он узнает всё. Кто, когда, кто был в сговоре. Кто готовил на Дилюка ловушку, кому понадобилось убрать с доски неудобную фигуру – молодого, подающего надежды капитана, которого все пророчили в преемники Варки. Кэйа узнает имена. Ни у кого нет доказательств, он осторожен, но Джинн кричит на него, она знает, что он причастен, но… Раньше, думает Кэйа, я бы отдал их всех тебе. Милая Джинн, ты честная, справедливая, ты разобралась бы с этим, ты и Варка сделали бы всё правильно. Но я не хочу правильно. Джинн что-то говорит о том, что он не должен лежать в той же могиле, что и Дилюк, и Кэйа с искренним удивлением спрашивает её – почему? Её аргументы не кажутся убедительными. Эрох пытается сбежать. Никакого разоблачения, позорного изгнания из ордена, нет, у него хватает мозгов понять, что суда не будет, и он почти верит, что ему удалось сбежать, пока его ноги не сковывает лёд. Кэйа целую минуту слушает его вопли. За минуту Эрох ухитряется перебрать столько всего – призывы к милосердию, справедливому суду, его чести. Это смешно. Кэйа улыбается. Потом – деньги. Кэйа смеётся. Потом – ну, ты же тоже выиграл, в доме Рагнвиндров теперь тебя называют хозяином, ты в полушаге от должности капитана, ты больше не его тень… На этом Кэйа перестаёт слушать, а Эрох замолкает навсегда. И это снова не приносит ни капли облегчения. ***ERROR: PROCESS1_INITIALIZATION_FAILED*** Тонкая ветвь засыхает, съёживается, теряя свой серебристый свет. Словно в секунду проходят года, и минуту назад ещё живая ветвь осыпается засыхающими листьями, сперва похожими на обрывки паутины, а потом и рассыпается пеплом сама. Древу всё равно – одна ветвь, другая, пока стоит незыблемый ствол, какая разница, какой будет одна из ветвей? После этого Кэйа просыпается весь в холодном поту, сердце бешено колотится, стремясь выскочить из груди. Рубашка отвратительно липнет к телу, а пульс ощущается прямо в горле. Он всё ещё чувствует ужас и боль потери, он обещает себе, что больше никогда не будет пытаться повернуть судьбу в другую сторону, что ничто не может стоить того, что он может потерять. Он долго умывается ледяной водой и смотрит на себя в зеркало, убеждаясь, что он всё ещё тут, в том мире, где Дилюк жив. И совершенно неважно, как он к нему относится, лишь бы он был в порядке. Какое-то время Кэйа даже избегает Дилюка, так что это даже становится странным, подозрительным. Кэйа не знает, это ли становится отправной точкой, но он ощущает, что Дилюк начинает понемногу теплеть. Его слова уже не такие колкие, а взгляды не такие резкие, но Кэйа всё ещё боится, что это лишь его воображение. И даже когда они спокойно болтают в таверне во время Праздника Ветряных Цветов, ни о чем серьёзном, так, обсуждают незначительные мелочи под пристальным и лишь немного напряжённым взглядом Розарии, и потом, когда они целый час препираются на острове посреди океана, и Кэйа думает, что возможно, просто возможно, Дилюк намерено плавит лёд, не давая Кэйе сбежать, так что в конечном счёте темы для ругани заканчиваются, и Кэйа вспоминает, как они, ещё маленькие, собирали ракушки на побережье, он всё ещё боится поверить. Вера слишком дорого ему стоила. Но когда они засыпают под ласковый шёпот морского бриза, он, сам того не замечая, думает о том, что ему стоило с самого начала быть с Дилюком более откровенным, и может быть, тогда что-то бы изменилось к лучшему. ***PROCESS1_INITIALIZATION… LOADING*** Белый ствол даёт тонкий побег, превратится ли он в крепкую ветвь, покажет лишь время. Пока же ветвь хрупка, и её может сломать первым же порывом ветра. Тонкие, почти прозрачные листья разворачиваются навстречу призрачному свету… Кэйа рассказывает всё Дилюку. Совершенно всё, без лжи, всё, что знает и помнит сам. Они сидят на дереве, им обоим ещё нет и десяти, небо чистое, никакого дождя, яркое солнечное лето, и они сбежали с винокурни немного побродить по окрестностям. Они уже вполне могут, их обоих учат не только читать, писать, музыке, истории и всему прочему, что им положено знать, но и держать меч, ездить верхом и сражаться. Так что ничего страшного нет в том, что они сидят на развилке ветвей большого дерева. Кэйа знает о Дилюке всё и даже больше. Не только любимую еду Дилюка, не только его любимую легенду, не только все его мечты, о том, как он получит Глаз бога, как станет рыцарем, а потом, конечно же, магистром. Ну, потом, когда Варка устанет. И он будет всех-всех защищать! Конечно, так и будет. О том, как сильно Дилюк любит отца, и о том, что он не помнит матери, но наверняка она была самой лучшей, самой доброй и самой красивой! И о том, как он любит Кэйю, и что они всегда будут вместе, и у них впереди будет много-много приключений! Дилюк всё это говорит Кэйе, а Кэйа знает о нём то, что сам Дилюк не знает. О том, как смешно он морщит нос, когда Аделинда заставляет его есть овощи, о том, как забавно он засыпает – в любой позе, как маленький котёнок, просто закрыв глаза. О том, как ярко, как огонь, выглядят его волосы на солнце. У Крепуса волосы чуть другого оттенка, немного темнее, наверно, когда Дилюк вырастет, его волосы тоже чуть-чуть потемнеют, как у отца, но пока на ярком солнце – смотреть больно. Кэйа знает о Дилюке всё, а Дилюк… Дилюк вдруг хмурится, и на лбу залегает морщинка. – А ты правда ничего не помнишь? Первый порыв – состроить грустное лицо и мотнуть головой. Нет, не помню, отец просто исчез, и я остался тут, а потом меня нашёл Крепус, ты же знаешь. Я уже, считай, совсем не помню, что было до того, как я попал к вам в дом… Но потом… Дилюк иногда бывает таким – с него словно стекает вся дурашливость, восторженность, с которой он смотрит на мир, и он становится ужасно, до пугающего серьёзен. Вот как сейчас – Кэйа смотрит ему в глаза, и там – терпение, вера в него, бесконечная, бескрайняя доброта, привязанность, любовь, забота. На это смотреть просто больно. Кэйа спохватывается только тогда, когда уже произносит: – Ты же… Ты же сможешь сохранить тайну? Ещё можно что-то выдумать, отшутиться, Кэйа уверен, если бы Дилюк тут же уверенно кивнул, без капли сомнения, как всегда и делал, он бы не смог. Не смог, несмотря на желание. Все равно не смог бы рассказать ничего этому Дилюку – такому невинному, счастливому, настолько далёкому от всех секретов и тайн Кэйи, что они не должны его касаться никогда… Но Дилюк вдруг ведёт себя совсем иначе. Он не теряет этой своей серьёзности, закусывает губу, словно понимает, как важен его ответ для Кэйи, словно понимает, что речь идёт не об украденном пирожке с кухни, а потом берёт его руку в свои ладони. – Ты можешь мне ничего не говорить, Кай. Если не хочешь. Это не страшно, это нормально, если у тебя есть что-то, чем ты не готов поделиться. Я подожду, когда ты будешь готов, но знай, я хотел бы услышать. И это в любом случае ничего не изменит. Вот поэтому в будущем он станет капитаном. Вот поэтому за ним пойдут люди. Вот поэтому его будут любить, поэтому там, в будущем, Кэйа подарит ему всё своё сердце без остатка… Но до этого ещё несколько лет. А сейчас Кэйе нет и десяти, и у него от этой искренности подкатывает ком к горлу, и ресницы намокают, и он тянется стянуть повязку, взглянуть Дилюку в лицо обоими глазами и рассказать всё что знает и помнит сам. Дилюк слушает внимательно, не перебивая, и когда Кэйа договаривает, он молчит целую минуту. Кэйа успевает умереть внутри за эту минуту, ему кажется, что он всё разрушил, всё сломал, Дилюк не станет хранить его секрет, не сможет, он всё расскажет, и тогда Кэйе конец, он всё испортил… Дилюк снова берёт его руку в свои, сжимает крепко, но не больно, ловит взгляд и мягко улыбается. – Мы справимся. Это всё… Это ничего. Теперь ты мой брат, и мы со всем справимся. Мы будем вместе, тебе не нужно решать всё одному, ладно? Я знаю тебя. Знаю, кто ты сейчас. Ты мой брат, и это ничто не изменит. Кэйа всё-таки всхлипывает, задыхается от пронизывающего чувства облегчения, он и не знал, что это было так тяжело, не представлял даже, а теперь его трясёт от осознания, что он не один, и Дилюк обнимает его, подставляет плечо и даёт время прийти в себя. Спустя несколько минут Кэйа вытирает лицо и надевает повязку. Его голос звучит хрипловато: – Ты не… Не говори мастеру Крепусу, ладно? Дилюк кивает: – Мы разберёмся сами. Свет слепит так внезапно, что Кэйа отшатывается и чуть не падает с дерева, а у Дилюка глаза в пол-лица, полные восторга и ликования, а на ладони – светящаяся сфера, в обрамлении крыльев. – Пиро! – выдыхает Дилюк, и Кэйа думает – иначе быть и не могло. Ему идёт. Они мчатся домой, рассказать Крепусу, рассказать всем, и это событие как-то затмевает всё остальное, а когда Крепус спрашивает, как это произошло Дилюк просто пожимает плечами: – Я не знаю, мы просто болтали с Каем. Ничего не случилось. «Случилось», думает Кэйа, но кивает – да, так и было. Они просто болтали. Крепус гордо смотрит на Дилюка, треплет его по волосам, и тот весь сияет от счастья. Так что в общем и целом – никому нет особого дела до обстоятельств, зато ужин Аделинда организует праздничный. Несколько лет спустя Дилюк задыхается от слёз, и Кэйа обнимает его, не зная, что сказать и что сделать. Он стоит рядом с Дилюком во время разговора с Эрохом, но не успевает остановить, удержать. Он понимает Дилюка. Это всё ещё больно. Смерть Крепуса оставила рану на сердце, но его боль не важна. У Дилюка в глазах – боль и безумие. Кэйа менее драматичен. Когда за Дилюком хлопает дверь, Эрох смотрит на него и Кэйе хочется передёрнуть плечами, настолько это отвратительный взгляд. – А ты? Ты всегда был благоразумнее своего брата. Думаю, ты сделаешь правильный выбор. Кэйа кивает, подходит к столу и берет пиро Глаз бога в руки. – Да. Сделаю. Тёплый, греет пальцы, после смерти Крепуса постоянно холодно. Эрох довольно хмурится, а Кэйа во всех деталях представляет, как перерезает ему горло. Пальцы на Глазе бога сжимаются так, что больно режут крылья. Кэйа опускает его в карман. – Я пришлю заявление об уходе от нас обоих. Только когда за ним закрывается дверь, он срывается на бег, догоняя Дилюка. Кто знает, на что тот способен сейчас, его сердце разбито, орден, в который он так верил, предал его, и Кэйа обязан быть рядом с ним сейчас. – Я уезжаю. Тебе не обязательно ехать со мной. Ты можешь остаться, присмотришь за… За всем этим… За домом. Кэйа неверяще поднимает голову. Дилюк, что, думает, что сможет от него отвязаться? Серьёзно? – Я еду с тобой. Дилюк, до этого нервно дёргавший пуговицу на манжете – он в походной одежде, не в форме ордена, и Кэйа вдруг думает, что форма ему, на самом деле, страшно шла, но это сейчас не имеет никакого значения – останавливается. – Кай, я... Я собираюсь выследить тех, кто виновен в смерти отца. И это будет опасно. Внутри что-то ломается, Кэйа ушам не верит, он даже делает шаг к Дилюку, чтобы убедиться, что понял правильно. – И я… что? Буду для тебя обузой? Потому что я – что? Плохой воин? Дилюк мотает головой. – Нет, нет конечно, ты отличный воин, я знаю… У Кэйи садится голос. За окнами хлещет дождь. – Потому что у меня… Нет Глаза бога? Можно отрицать это сколько угодно. Можно стирать руки о рукоять меча. Можно быть ловким, можно быть умным, можно продумывать стратегию любого нападения, но на самом деле Кэйа понимает, все его умения, знания, хитрые планы ничто рядом с силой элементов, которую даёт Глаз бога. А у него… У него нет Глаза бога. И не может быть. Он – дитя Каэнри'ах, его родина не признавала богов, ему не может быть дарован Глаз бога, ветра не присматривают за ним, как бы он ни любил эту землю, и не важно, что он зовёт Дилюка братом, он чужой в этой стране, не родной в этом доме, и теперь это осознание догоняет его извечной слабостью. Он всегда осознавал, что слабее Дилюка, и это раньше никогда не было проблемой, а теперь... Дилюк словно что-то понимает, его взгляд становится виноватым, он дёргает Кэйю на себя, обнимает, шепчет ему в шею: – Прости, прости меня, я не это имел в виду. Я потерял всё, понимаешь, ты – всё, что у меня осталось, и я боюсь потерять и тебя. Я не выдержу, если и с тобой что-то случится, понимаешь? – А я? Кэйа отстраняется, проводит руками по щекам Дилюка, ловит его лицо в свои ладони, заставляет смотреть на себя. – Ты не подумал, каково будет мне отпустить тебя? Дилюк смотрит виновато, вздыхает, быстро целует Кэйю в лоб. Снова выглядит таким юным, о, Семёрка, думает Кэйа, ему ведь вчера исполнилось всего восемнадцать… Но он слушает. Он всегда слушал и слышал Кэйю, когда тот ему указывал на ошибки. – Прости. Прости меня. Я обещал, что мы всегда будем вместе. Но я не могу не уехать… Кэйа кивает: – Поэтому я поеду с тобой, – он молчит несколько мгновений, – дай мне его. Дилюк непонимающе смотрит. – Глаз порчи. Я знаю, что он у тебя. Дай мне его, и я смогу быть с тобой на равных… – Нет! – Дилюк стискивает пальцы у него на плечах так, что становится больно. – Нет. Эта штука… Убила отца. Убьёт и тебя. Нет. Кэйа мягко касается его пальцев, и хватка тут же ослабевает. – Хорошо. Я займусь приготовлениями. Они уезжают на следующий день, и Кэйа предупреждает Джинн и Варку об их отъезде в письмах. А спустя всего несколько месяцев Кэйа рыдает, прижимая к себе Дилюка, и не обращает внимание на то, что кровь и страшной раны заливает его одежду. Дилюк в одиночку, наверно, справился бы, но Кэйа и правда оказывается лишним, Дилюк отвлекается буквально на мгновение, чтобы прикрыть его, и сам пропускает удар прямо в сердце. Он умирает меньше чем за минуту, Кэйа только и успевает, что расправиться с метнувшим нож фатуи. Дилюк умирает, несмотря на просьбы, мольбы, умирает, не сказав ничего, не взглянув, резко потеряв сознание. Он, наверно, даже не особо успел понять, что произошло, Дилюк не в первый раз бывал ранен… А Кэйа рыдает, почти воет в голос, прижимая его к себе, огненные, а теперь испачканные грязью волосы, щекочут лицо, но Дилюк уже не дышит, и Глаз бога, пиро Глаз бога, пристёгнутый к поясу Кэйи, не Дилюка, моргнув пару раз, угасает навсегда… ***ERROR: PROCESS1_INITIALIZATION_FAILED*** Тонкая ветвь засыхает, съёживается, теряя свой серебристый свет. Словно в секунду проходят года, и минуту назад ещё живая ветвь осыпается засыхающими листьями, сперва похожими на обрывки паутины, а потом и рассыпается пеплом сама. Древу всё равно – одна ветвь, другая, пока стоит незыблемый ствол, какая разница, какой будет одна из ветвей? Кэйе начинает казаться, что с каждым разом сценарий, который показывает ему Древо, становится всё мрачнее и трагичней. Иногда он задумывается, не хочет ли оно преподать ему урок, не хочет ли сказать, что он слишком замечтался? А может, это знак того, что им с Дилюком просто не суждено быть вместе, что бы ни случилось? Кэйа не знает, он живёт от одной встречи до второй, от одного мимолётного взгляда до другого. Бывают дни, когда он даже не осознаёт, что видит весь мир вокруг в оттенках серого, пока не наткнётся взглядом на ярко-красный цвет. Ему иногда кажется, что ещё немного, и он сойдёт с ума, пытаясь понять, как обмануть судьбу, как дать им обоим лучшую жизнь, лучшее прошлое. Или, хотя бы, как дать его Дилюку. Он знает, что, умерев, не сможет исправить ничего, но… Возможно, если он не будет рядом, то Дилюк сможет жить дальше, быть более счастливым, без него? Это даже не желание, так, не вполне трезвая мысль на краю сознания, которую он не додумывает до конца, соскальзывая в яркие и дурманящие воспоминания детства, он даже не успевает осознать, что снова слышит ласковый шёпот в своей голове, который обещает ему, что возможно всё, нужно лишь захотеть. И согласиться заплатить. ***PROCESS1_INITIALIZATION… LOADING*** Белый ствол даёт тонкий побег, превратится ли он в крепкую ветвь, покажет лишь время. Пока же ветвь хрупка, и её может сломать первым же порывом ветра. Тонкие, почти прозрачные листья разворачиваются навстречу призрачному свету… – Кай... – Дилюк шепчет его имя и целует в шею, и Кэйа готов поверить, что кто-то что-то напутал и на самом деле это не пиро, а электро Глаз бога неудобно колет его металлическим крылышком в ногу, потому что от его поцелуев по коже разбегаются электрические заряды. – Кай... О, архонты, Кэйа готов умереть прямо здесь и сейчас, но он только задыхается, шепчет: "Люк, тише, не здесь, не сейчас", ловит за руки, игнорируя вставшие дыбом волоски на шее от того, как горячо чужое дыхание. Дилюк в ответ смеётся: "Нас никто тут не увидит!". Нас видит небо, думает Кэйа, прижимаясь спиной к нагретым камням башенки на крыше ордена. Они юны, они полны восторга первой любви, такой сильной, что заставляет терять голову, сбивает с ног, ужасает внезапным осознанием – я люблю этого человека, и в то же время пониманием – я люблю его уже очень давно. Вечный мондштадский ветер треплет Дилюку неубранные волосы, и Кэйа задыхается от острой нежности, когда Дилюк отстраняется и смотрит на него сияющими глазами. Он такой красивый и такой забавный, с растрёпанными волосами, блестящими глазами, а у него самого, у Кэйи, такие же слегка опухшие от поцелуев губы? Кэйа хочет смеяться и обнимать Дилюка, смотря, как кровь приливает к его щекам, он так забавно смущается, на бледной коже пятна румянца – яркие, алые, но Дилюк не обращает внимания на пылающие, ох, архонты, не только щеки, но даже кончики ушей, и решительно встряхивает головой. Он такой юный, такой забавный, такой нелепый... Кэйа безнадёжно влюблён в него. – Я люблю тебя, Кай! Кэйа хочет раствориться, застыть в этом моменте. Это произошло так быстро? Это произошло так быстро. Улыбка не успевает потухнуть, а Дилюк продолжает, бесстрашный в своей юности: – Я люблю тебя, Кай! И хочу быть с тобой всегда. Его глаза сияют. У него нет причин сомневаться в ответе, ведь Кэйа обнимал его, целовал его, смеялся вместе с ним, это же Кэйа... Кэйа молчит. Дилюк хмурится, словно пытается угадать, не обидел ли он чем-то, что мог не заметить. – Кай... – Его голос всё ещё – неуязвимая уверенность. – Кай, ты ответишь мне? Кэйа протягивает руку, заправляет огненную прядь ему за ухо, нежно, напоследок, скользит кончиками пальцев по щеке, и Дилюк, прикрыв глаза, ловит эту ласку. А потом Кэйа роняет руку. Отводит взгляд. Смотрит себе под ноги. – Я... Прости, Люк. Дилюк моргает, Кэйа не может смотреть, он знает, что в глазах Дилюка сейчас разбивается весь мир. Он знает, как это больно. Он знает, как это выглядит. – Кай... Кэйа сглатывает. Не поднимает взгляда. Говорит тихо. – Прости. Ты дорог мне. Ты и твой отец спасли меня. Приняли в семью. Я... Я очень вам благодарен. Ошеломлённое молчание бьёт прямо в сердце, но что же, не привыкать. Зато не разобьёт ему сердце позже. Не станет причиной, последним камнем, сорвавшим лавину. Нужно отстраниться. Нужно, чтобы сердце Дилюка было ранено и зажило, окрепло, было готово к другим ударам. Он сильный. Он не сломается. Он только станет сильнее. – Благодарен?.. – Дилюк мотает головой – Это... Это всё – благодарность? Не ври мне, Кай. Я же знаю, что это не так. Это сложно, врать ему так же сложно, как говорить правду, и Кэйа вечно между этих двух огней. Но он хороший лжец, так что он поднимет голову, посмотрит в глаза, воспользуется своей болью и выдаст всю вину, всё сожаление, которое правда испытывает сейчас, выдаст за искренность. – Прости. Как же он себя ненавидит. Дилюк тухнет в момент, верит, чует, знает, что Кэйе жаль, что Кэйе больно. Пусть и обманут причиной. Осталось разыграть эту карту до конца, Дилюк так юн, так что это не сложно. Кэйа глубоко вдыхает, давится воздухом, начинает говорить, быстро, смято: – Но я очень, правда, очень тебе благодарен, ты мне очень дорог, это правда, я буду рядом, Люк... – Я понял. – Теперь Дилюк избегает взгляда. – Это не ты должен просить прощения. Я. Что-то не так понял. – Люк... Наверно что-то прорывается в голосе, глухое отчаянье, а сердце Дилюка, пока умело слушать, всегда было чутким к таким вещам. Так что он качает головой: – Ничего не изменилось. Наш дом по-прежнему твой дом. Прости, Кай, мне... Пожалуйста, мне нужно побыть одному. Надеюсь ты… Не злишься, что я не так понял. Оставь меня, пожалуйста. И Кэйа уходит. Запирает за собой дверь на крышу и отчаянно, с силой вцепляется зубами в левое запястье, чтобы не закричать. Кэйа быстро понимает, что совершил ошибку. Дилюк делает вид, что всё в порядке, но это «в порядке» настолько вымученно-фальшивое и при этом страшное. Дилюк не умеет лгать, любая его ложь – высвеченная неловкостью, очевидная. И зачастую даже забавная. Но не это «всё в порядке». Кэйа видит его, Кэйа знает его, и Кэйе страшно за него. Он видит, как Дилюк «потух», и хочется выть, вцепившись себе в волосы от непонимания, как так вышло? Ведь сил Кэйи – разве что дунуть на горящую свечу, а Дилюк – это даже не костёр, это настоящий лесной пожар, разве вообще в человеческих силах потушить такой огонь? Оказалось, что да. Может, дело в том, что любому чувству – будь то радость, преданность или любовь, Дилюк отдавался целиком, без остатка, и это обернулось против него, когда он, споткнувшись, рухнул в бездну отчаянья. Может, наивная, где-то глупая первая любовь, которая абсолютно всем в этом мире кажется единственной, той, что навечно, самой сильной, словно никто и никогда в мире так не любил – может, в его случае это не было просто иллюзией юного возраста? А может, дело в том, что Кэйа отравляет своей ложью всё, к чему прикоснётся, даже самое чистое, и абсолютно не важно, где он солгал – главное, что он не может быть честным. Дилюк почти не говорит с ним. Отводит взгляд. Сбегает. Пропадает на заданиях. Дома появляется или поздно, или старается подгадать время, когда Кэйи там не будет. Кэйа твердит себе, что надо дать ему время. Что любая рана затянется. Что так будет лучше, что он, Кэйа, зато никогда не станет его слабым местом. Что то, как стремительно их растаскивает в стороны, словно в бушующем море, где только что потерпел крушение корабль, это правильно. Меньше разговоров, меньше взглядов, меньше Дилюка в Кэйе и Кэйи в Дилюке – меньше лжи. Он не собирался подслушивать, просто услышал голоса из кабинета Крепуса и неосознанно замедлил шаг, а осознал, что делает, уже затаившись у приоткрытой двери. За дверью – тёплый свет, уют и родные голоса. В коридоре – давящая полутьма, и Кэйа, застывший, с почему-то застучавшим в горле сердцем. – Вы поссорились? – Нет. Всё в порядке. Молчание. Кэйа почти видит взгляд Крепуса и ни капли не сомневается, что тот не слепой и всё замечает. И, от чего у него в его семнадцать кровь приливает к щекам и ушам так, что становится жарко, никогда не был слепым. На один выдох он чувствует облегчение, что разговор о них Крепус завёл со своим сыном, а не с ним. Это было бы… Слишком, пожалуй. Справедливо, но слишком. – Что бы между вами ни случилось, об этом всегда можно поговорить. Кэйе не нужно видеть, чтобы знать, что Дилюк покраснел не хуже него, на его бледной коже неловкий румянец ещё ярче. И он достаточно знает Дилюка, чтоб с лёгкостью прочитать его мысли: «Нет, ни за что». Ни за что, шепчет беззвучно Кэйа. Они не переживут этого снова. Кэйа тихо отходит от двери, мягко ступая по ковру, не издав ни звука. А потом до него начинают доходить слухи. Это заставляет волноваться, нервничать, но заставить себя пойти и поговорить получается не сразу, так что проходит много времени (и много собранных слухов), прежде чем он подкарауливает Дилюка в его кабинете. Потому что почти все молодые рыцари очарованы им, потому что все они говорят о смелости и абсолютном бесстрашии молодого капитана. Потому что в тавернах уже шушукаются, что за роковая красотка разбила юному Рагнвиндру сердце. Потому что те из рыцарей, кто постарше и опытней, после пары бокалов качают головой и сетуют на дурную юность, и что Крепусу стоило бы поговорить со своим безбашенным сыном, пока тот не погубил себя на очередном задании. Всё это лишь слухи, но из них Кэйа складывает страшную картину. И только убеждается в своей правоте, когда Дилюк, только увидев его, пытается захлопнуть дверь. Не войдя. Приходится чуть ли не силой втянуть его в кабинет. – Нам надо поговорить. – «Нам надо поговорить, Люк!», Кэйа давится последним словом, не решается его произнести. Дилюк смотрит на него, и это страшно и больно, потому что ему больно, и в его взгляде всё ещё эта проклятая вина. Как объяснить ему, что он ни в чём не виноват, и единственный, кто всегда был во всём виноват – это Кэйа? Но Кэйа не успевает ничего сказать. Дилюк его тоже слишком хорошо знает. – Нет. – Он вздыхает – Не нужно. Не делай того, что собрался сделать. Если ты сейчас попробуешь хоть что-то сделать для меня… Взять тебя за руку? Поцеловать тебя? Сказать, что люблю тебя? Пожалуйста, очнись. Дилюк тихо договаривает: – Я в это не поверю всё равно. Прости. Он уходит на очередное задание, а Кэйа бьёт рукой о стену так, что запястье немеет, и на какое-то время становится больно сжимать пальцы в кулак. Ничего, думает он. Я попробую снова. Он вернётся, и я поговорю с ним, а если это не поможет, что ж, тогда пойду и поговорю с Крепусом. Хоть кому-то я должен хоть какую-то правду, да? Он сбегает по главной лестнице в холл, из которого доносится шум, взволнованные голоса, кто-то зовёт целителя, слышен топот бегущих ног. Потом ещё что-то происходит, вспышки красного цвета, он не запоминает, много красного, волосы, кровь? Джинн плачет, уже никто не кричит, все в зале говорят тихо, а у Дилюка – парадоксально, холодные руки, так странно… Кэйа приходит в себя задыхаясь от быстрого бега, на площадке между башенок, на крыше, и успевает только закусить рукав, прежде чем отчаянный, царапающий горло крик рвётся наружу. ***ERROR: PROCESS1_INITIALIZATION_FAILED*** Тонкая ветвь засыхает, съёживается, теряя свой серебристый свет. Словно в секунду проходят года, и минуту назад ещё живая ветвь осыпается засыхающими листьями, сперва похожими на обрывки паутины, а потом и рассыпается пеплом сама. Древу всё равно – одна ветвь, другая, пока стоит незыблемый ствол, какая разница, какой будет одна из ветвей? Он просыпается, задыхаясь, хватаясь за грудь, в окно светит яркая луна, до рассвета ещё несколько часов, а ему кажется, что он бежал от самых городских ворот прямо до склона Буревестника, не останавливаясь, так горят лёгкие и колотится сердце. Ну уж нет, вот этого он точно не пожелал бы. Лучше уж никогда не встречаться или подавить всё это в зародыше, чем ещё хоть раз видеть в глазах Дилюка такую всепоглощающую тоску. Он просто не имеет права делать настолько несчастным человека, которого любит сильнее всех на свете. Да, сам он может умирать внутри, но Дилюку он уже и так сделал достаточно больно. Кэйа вновь почти отказывается от мысли о том, что его судьба хоть как-то поддаётся изменению, он почти готов принять её такой, какая она есть, жить с тем, что у него есть. В конце концов, всё не так уж и плохо, у него есть дом, есть друзья, да и Дилюк жив и здоров, что ещё можно пожелать? Ему искренне кажется, что это – верх того, что ему отмерено, но вот, он на винокурне с путешественником по правую руку, смотрит на полного недовольства Дилюка и чувствует, что у него не хватает слов, чтобы ответить на: – Ты же сам сказал, что это – праздник для всей семьи? Ты же не хочешь расстроить Аделинду? Это – нечестный приём, почти удар в спину, и Кэйа совершенно не знает, что ему делать, потому что первый его порыв – бежать как можно быстрее. Но ему не дают, его ловят в кольцо тёплых улыбок, нежных слов и цепких взглядов. Дилюк словно пытается дыру прожечь в нем весь ужин, но так ничего и не говорит, только хмыкает и ворчит, но Кэйе действительно кажется, будто он вернулся на десять лет назад, что он снова дома. Именно поэтому, когда он прячется на большом дереве за винокурней, словно он снова ребёнок, чтобы отдышаться и немного собраться, он приходит к мысли, что ему необходимо чётко осознавать, чего он хочет. Все его предыдущие сценарии были слишком размыты, слишком поверхностны. Даже высшие божества любят упорядоченность. Он понимает, что есть вещи, изменить которые он, увы, не в силах. Он не сможет спасти Крепуса, как ни старайся, этого ему не избежать. Но он хотя бы может попытаться остаться с Дилюком, не исчезать из его жизни, хотя бы сделать так, чтобы его отец не умер у него на руках. Кэйа считает, что это может сработать, он вынашивает этот план несколько дней, прикидывает, добавляет деталей, настолько сосредотачивается, что, когда решается приступить, долго не может уснуть и ворочается с боку на бок, пока не проваливается в сон, как в глубокий колодец. ***PROCESS1_INITIALIZATION… LOADING*** Белый ствол даёт тонкий побег, превратится ли он в крепкую ветвь, покажет лишь время. Пока же ветвь хрупка, и её может сломать первым же порывом ветра. Тонкие, почти прозрачные листья разворачиваются навстречу призрачному свету… – Слушай, а ты не мог бы заполнить за меня пару отчётов завтра? – Дилюк улыбается, и Кэйа подозревает, что тот в курсе того, что творит с Кэйей эта улыбка. Но в этот раз сердце Кэйи – кусок льда, и его не растопить улыбками. – Ну уж нет, капитан, вам придётся разбираться со своими обязанностями самому. – У Дилюка становится такое смешное, обиженное и немного смущённое выражение лица, он не ожидал отказа в свой день рождения, и Кэйа спешит его утешить. – Прости, я правда не могу. Я завтра с самого утра сопровождаю груз на винокурню из города, и там и останусь до вечера, чтобы помочь подготовиться к празднику. Так что не отлынивай от работы, капитан, а заканчивай скорее и приезжай домой. Лёгкий намёк, что Кэйа отказал только потому, что планировал заняться подготовкой к дню рождения Дилюка прогоняет хмурую тень с его лица, и Дилюк кивает, только удивлённо подняв брови: – Я слышал, что груз должны были отправить только вечером… На самом деле, хотел сам напроситься на сопровождение, заодно и вернулся бы домой вместе с отцом. Кэйа улыбается и тычет пальцем в морщинку между бровей, вынуждая окончательно перестать хмуриться. – Да, но потом планы изменились. Крепус вернулся сегодня днём и наверняка погряз в суете, которую развела Аделинда, так что утром я еду его спасать, а уж вечером мы все ждём тебя дома. Постарайся не сильно задерживаться и не попасть по дороге в неприятности. Дилюк фыркает, какие неприятности могут быть на такой дороге, слаймы подстерегут в кустах? Кабан решит сбить с лошади? Промокнет под дождём? Он прищуривается. – А что ты мне подаришь? Кэйа смеётся и качает головой. – Узнаешь завтра, имей терпение. А теперь, давай помогу с тем, что накопилось сегодня. Если разберём всю эту гору, то завтра будет лёгкий день. Кэйа уносится в город ещё до рассвета, оставив приколотую к чужой форме, брошенной вечером на стул, записку, что появились срочные дела. Все утро он носится по штабу, разбираясь с бумагами, а потом – по городу, и прежде, чем наступает полдень, он вместе с обозами выезжает из города. Хмурится, глядя на небо, ещё вчера погода была такой хорошей, а сегодня небо с утра заволокло дымкой, а на горизонте оно уже темнеет набухшими дождём тучами. Впрочем, пережидать дождь даже приятно, сидя у разожжённого камина, в тепле, уюте и за накрытым столом… Дилюк присоединится к семье спустя всего несколько часов… Спустя несколько часов Дилюк гонит лошадь в сторону винокурни как сумасшедший, не чувствуя, как плещут в лицо струи дождя, не осознавая, как напряжены все мышцы, не слыша, как хрипит под ним ни в чём не повинное животное, быстрее, быстрее, туда, где разливается огненное зарево, где слышны крики, где чёрная тень дракона закрывает небо, туда, где дом, где отец, где Кэйа, где все… Дилюк непоправимо опаздывает. Виноградные лозы, за которыми так заботливо ухаживали всю их жизнь, которые по весне уже зеленели и обещали через несколько месяцев дать прекрасный урожай – сожжены, сломаны, втоптаны в грязь. Дом, в котором он провёл своё детство, летние, свободные месяцы, на тот момент, когда Дилюк соскакивает с коня, уже не горит, он тлеет, и поднимающийся под дождём пар кажется последним дыханием умирающего. Дилюк не верит. Всё тело, напряженное, как струна, готовое к битве, теперь не знает, что делать – сражаться не с кем. Дракона нет, он улетел, и врагов тоже нет, а есть всё это – сожжённое, искорёженное, и это настолько невозможно, что Дилюк замирает. Потом неуверенно зовёт: – Отец! – Никто не отзывается, и он повторяет громче. – Отец! Кэйа, кто-нибудь? Слышит голос, кидается туда, за дом, находит людей, кто ещё жив, и это стряхивает с плеч шок – люди, его люди, о, архонты, тут Аделинда, и Эльзер, и все, кого он знал, кто-то ранен, кто-то лежит на земле, кто-то стонет, им срочно нужно помочь… Он говорит людям идти к уцелевшим постройкам, молодого парня, он недавно начал работать у них, на вид не раненого, встряхивает за плечо, спрашивает – цел? Бери лошадь, нет, не мою, она не сможет, я видел лошадь вниз по склону, наверно, убежала из наших конюшен, бери лошадь и мчись в город, сразу в орден, нам нужна помощь и целители, обязательно, сейчас! Раненых много, но те, кто чувствуют себя лучше, уже оказывают помощь другим, он подходит с Эльзеру: – Что случилось, я видел дракона, где отец? – Молодой господин… Аделинда оказывается рядом, у неё, всегда опрятной, на лбу полоска сажи и руки в крови, и передник в грязи и чьей-то крови, о, архонты, как же это восстанавливать, столько работы, но где же отец? – Где отец и Кэйа? Есть ещё раненые, они помогают им, да? Где мне их найти? – Мастер Дилюк, – от её тона Дилюку кажется, что его ударили кулаком в живот так, что закружилась голова, – мастер Крепус… Попытался остановить дракона. Ему удалось спасти многих, но… Мастер Крепус мёртв, мастер Дилюк. Он погиб как герой. Дилюк не может поверить в услышанное, всё вокруг кажется нереальным сном, это просто не может быть правдой, ему снится кошмар… – Отец… погиб? – Да, мастер. – А Кэйа? Где Кэйа? Кэйа тоже?.. – О нет, пожалуйста, нет… – Мастер Кэйа был рядом с мастером Крепусом… Он жив, но ранен. Он серьёзно ранен. – Где он? Аделинда проводит его среди раненных, и он замечает сперва форму ордена, Кэйа так и не переоделся, только, как и всё вокруг – заляпанную сажей, грязью и кровью, а потом… У Кэйи перебинтована голова и вся верхняя половина лица, и не разглядеть, что под повязками, но он в сознании, и когда Дилюк окликает его по имени, он слепо поворачивает лицо на звук. Его голос звучит хрипло, он зовёт сквозь боль: – Люк? Ты здесь? Дилюк подхватывает протянутую в его сторону руку, всё отодвигается на второй план – разрушенное поместье, смерть отца, обо всём этом он подумает позже, не в данную секунду, в данную секунду он сжимает холодную руку брата. – Я тут. – Ты в порядке? У Кэйи повязка пропитана кровью, а цвет кожи не смуглый, а серый, и он крупно вздрагивает, и ему, наверно, сейчас очень больно. – Я в порядке, я… Я опоздал. Прости. Я приехал слишком поздно. Кэйа сжимает его руку, и в этом жесте нет силы, а потом отвечает: – Нет. Хорошо, что тебя не было… Хорошо. Его плечи обмякают, голова падает на постеленный на землю кусок ткани, кажется, бывший когда-то портьерой, странно, что не сгорела во огне, Дилюк оглядывается на Аделинду, и она тихо отвечает на незаданный вопрос. – Он был рядом с мастером Крепусом, и… Ему обожгло лицо огнём. Дилюк не успевает задать больше ни одного вопроса, слышен топот лошадиных копыт, крики, к ним слишком поздно пришла помощь – рыцари и целители… Вряд ли тот парень успел добраться до города, наверно, на стенах тоже видели зарево… Дилюк чувствует, что мир отодвигается, становится нереальным, как за стеклянной стеной, а все звуки – как через вату. Он уверен, что спит, и это кошмар, потому что только во сне всё кажется настолько зыбким и ненастоящим, поэтому он почти отключается от реальности и помнит происходившее урывками – как разговаривал с целителями, как помогал искать раненых под обломками, как помогал организовывать в подсобных помещениях срочный госпиталь для тех кого нельзя было перевезти в город, и как организовывал повозки для тех, кому можно или необходимо было добраться до собора. Монашки заверяют его, что жизни Кэйи ничто не угрожает, и он проспит ещё пару дней, а потом кто-то заставляет его выпить горький отвар из пряно пахнущих трав, и Дилюк почти отключается, только чудом добравшись до городского дома, где уже во всю командует Аделинда, кивает ей, удостоверяясь, что все, кто остался жив, и кому не нужно в лазарет, и у кого сейчас нет крыши над головой, распределены в доме, и отключается в своей комнате, успев только сбросить с себя мокрую одежду. Похороны отца тоже проходят как мимо него. Он не появлялся в ордене с момента нападения, но, кажется, ни у кого к нему нет вопросов, ведь он больше не младший Рагнвиндр, а единственный. Его отца хоронят, как героя, потому что свидетелей того, как он встал против дракона и спас десятки жизней так много… А через несколько дней ему приносят весть из храма, и он мчится туда, чтобы у дверей услышать, что Кэйа будет жить, но видеть не будет уже никогда… Дилюк снова слышит это – вату в ушах, словно мир теряет краски, он не переспрашивает, но всё равно в мозгу бьётся: «Нет, как же так?..». Когда он приходит к Кэйе, ему страшно, потому что он не знает, что сказать. Кэйа, бледный до серости, всё так же с бинтами на лице, говорит первым: – Привет, Люк. Дилюк не знает, что должен говорить и делать. Его учили владеть мечом, ездить на лошади, его учили даже проклятым танцам, но что делать в таких случаях его никто не учил. – Привет… Как ты?.. – Он замолкает. Он не знает, о чём можно говорить, а о чём нельзя. Что ранит ещё сильнее. Он даже не знает, что может ранить ещё сильнее его самого. – По шагам. Я всегда узнавал, когда ты крался по коридору по ночам. И правда, Кэйа вычислял его шаги безошибочно, и редко когда во время вылазок – за печеньем на кухню, за книжкой в библиотеку или на балкон, за звёздами – дверь комнаты Кэйи не приоткрывалась, и оттуда на него не смотрел внимательный глаз, и не звучал тихий вопрос: «Почему не спишь?». О, архонты, надо что-то сказать. – Тебе рассказали? Дилюк эгоистично не хочет быть тем, кто скажет Кэйе, что он больше не увидит звёзды. Он обещал ему показать все созвездия, что есть на небе, им было… Лет десять?.. К ужасу и облегчению Кэйа кивает. – Да. Про глаза я знаю. Сёстры сказали мне. И… Я видел, как погиб Крепус. Дилюк видит, как за спокойным голосом прячется отчаянье, видит по тому, как Кэйа сжимает в руках одеяло. Он садится рядом и осторожно касается его руки. – Я буду рядом. Я клянусь тебе, я всегда буду рядом. Кэйа не отвечает и теперь сложно распознать выражение его лица, но он стискивает его руку в ответ. На следующий день Дилюк приходит в кабинет к магистру и спокойно слагает с себя обязанности рыцаря. Он объясняет – от него теперь многое зависит, и он не может больше посвящать своё время ордену, в котором и без него много талантливых рыцарей. Его отставку принимают с пониманием. И Дилюк из капитана ордена становится мастером Дилюком. Старшим, заботливым братом, главой семьи, пытающимся справиться со свалившимися на них бедами. Кэйа остаётся в темноте, и это означает – остаётся со своими мыслями, наедине с самим собой. Он пытается переключить внимание, пытается научиться передвигаться хотя бы внутри дома, не натыкаясь на стены и предметы, он же не единственный слепой в городе, можно же привыкнуть, приспособиться… Так говорит Дилюк, с такой отчаянной верой и надеждой, что у Кэйи ком встаёт в горле, и он не может ему возразить. Он больше не может тренироваться, кто, а главное – зачем, доверит слепому меч? Он больше не может читать, это ужасно угнетает. Он гонит от себя мысли, что больше не может ничего. Дилюк старается уделять ему максимум внимания, действительно пытается быть рядом, но на него столько свалилось, что Кэйа понимающе кивает на очередную его отлучку из дома. Он не хочет, чтобы Дилюк был вместе с ним заперт в этих стенах. Но это сводит его с ума. Темнота окружает его, и это ощущение засасывает, выпивает, шепчет о том, что он всех подвёл, что теперь он бесполезен, и его нужно просто выкинуть, как ненужную, сломанную вещь, которую уже не починить, ведь всё что он знал и умел, всё, в чём был хорош, всё это перестало иметь какое-либо значение. Кэйа тонет в этой темноте и не хочет тянуть за собой Дилюка. Он предпринимает попытку оттолкнуть его – он кричит на него за его терпеливую заботу, кидает в его сторону, кажется, вазу и слышит, как она разлетается осколками, говорит так много слов – едких, обидных, злых… Это не помогает. Дилюк остаётся рядом, обнимает, гладит по спине, передаёт из рук в руки стакан воды и снова гладит по спине, когда Кэйа начинает кашлять, глотнув слишком много в попытке заглушить истерику. Кэйа на ощупь, на запах, по памяти обнаруживает в доме запасы вина и напивается – впервые в жизни. Снова кричит на Дилюка, и его трясёт в тёплых объятьях, а потом – рвёт, а потом он отключается и на следующий день мрачно думает, что даже хорошо, что не нужно смотреть Дилюку в глаза. Потом он пробует ещё раз – признается во всем. Предательства же Дилюк ему не простит, так? А Кэйа не может так больше, не может отнимать у него его жизнь, его мечту, Дилюк и так уже слишком много потерял… Тот молчит очень долго, и Кэйа может только представить, что происходит в комнате, но подозревает – это молчание даётся Дилюку не легко. Об этом подсказывает лёгкий запах горелого дерева. А потом Дилюк произносит: «Это теперь не имеет значения». И это хуже всего. Это не имеет значения, и он прав – что теперь Кэйа сможет сделать? Дилюк, как и обещал, остаётся рядом. Время течёт мучительно медленно, и Кэйа хочет уже наконец захлебнуться в нём. Дилюк по ночам целует его и целует повязку, скрывающую пол лица, просит не оставлять его одного, забывшись говорит, что Кэйа всё такой же красивый, удивительный, и Кэйа позволяет ему всё – это отвлекает, это позволяет перестать думать даже лучше вина. Но он знает Дилюка, как самого себя, возможно, иронично, даже лучше. И он видит, что Дилюк не справляется со всем, слишком много ему навалилось на плечи, но долг для него всегда был превыше всего, пусть – не мечта отца, но долг семьи он несёт, не споря. Кэйа, если бы мог, оплакал бы не только Крепуса, но и того юношу, который умер в ту страшную ночь. Дилюк повзрослел за несколько дней, и это неправильно. Дилюк мало спит и мало ест, он похудел – это Кэйа легко определяет, и он больше не носит на поясе Глаз бога. Огонь в его глазах больше не защитник, не уют горящего камина, не костёр в ночном холодном лесу. Мечты, воплощением которых является Глаз бога, говорит он, это слишком наивно. И Кэйе больно слышать эти слова. Они – два мертвеца, у них больше нет ни мечты, ни желаний, и дом потихоньку превращается в склеп для них двоих… Когда дракон проносится над Мондштадтом, Кэйа стоит у окна, до боли сжимая руку на оконном косяке. Он снова слышит крики, снова чувствует запах дыма и горелого мяса и думает, если бы всё пошло не так, если бы Дилюк остался в ордене, если бы он остался в ордене, если бы они могли что-то сделать для города, узнать об атаках заранее, разведать, защитить… У них бы получилось? «Это моя вина», думает Кэйа перед тем, как ощущает на коже смертельный жар, «Прости, Люк». ***ERROR: PROCESS1_INITIALIZATION_FAILED*** Тонкая ветвь засыхает, съёживается, теряя свой серебристый свет. Словно в секунду проходят года, и минуту назад ещё живая ветвь осыпается засыхающими листьями, сперва похожими на обрывки паутины, а потом и рассыпается пеплом сама. Древу всё равно – одна ветвь, другая, пока стоит незыблемый ствол, какая разница, какой будет одна из ветвей? Кэйа долго лежит, разглядывая потолок, радуясь уже самому факту того, что он может его видеть, может проследить за тонкой трещиной, которая от угла уходит почти до середины, что он видит, где побелка легла не так ровно, оставив следы от кисти. Он счастлив уже тому факту, что он и этот потолок существуют, вместе со всем Мондштадтом. Почему-то он понимает, что этот раз был последним. Ему казалось, что он всё рассчитал, всё предусмотрел. А может, всё закончилось так плохо именно потому, что Древо попыталось сказать ему, что хватит, что пора остановиться. Он не знает, но знает, что больше он не будет пытаться ничего менять. Договориться с судьбой невозможно, любая попытка всё исправить только приводит ко всё большим трагедиям. В конце концов, они оба живы, а пока это так, у них есть шанс. Кэйа приходит к Джинн утром и говорит, что ему нужно уехать, в командировку, лучше надолго и подальше. Вроде, она говорила, что им надо налаживать связи с новым руководством в Академии Сумеру? Чудесно, подойдёт замечательно, тропические леса, золотые пески и немного тёмного наследия его рода в качестве вишенки на торте. Он ненавидит командировки, но Джинн, зная это, даже не удивляется, а только смотрит на него понимающим взглядом и подписывает бумаги. Он уезжает в тот же день, не предупреждая никого, просто срывается с места, оставив инструкции о том, кто должен будет выполнять его обязанности. Он знает, что Джинн всем и всё объяснит, он может на неё положиться. Смена обстановки действительно идёт ему на пользу, и даже вести о том, что сам мастер Дилюк пожаловал налаживать торговые связи, никак не портит Кэйе настроение. Сумеру большой, а он как раз хотел посмотреть на руины в пустыне и добраться до того самого разлома, который, если верить словам местных, ведёт в Каэнри’ах. Даже встреча с соотечественником лишь на короткое время выбивает его из колеи, он быстро приходит в себя, он давно уже ответил себе на все те вопросы, которые этот человек мог ему задать, не говоря уже о том, что Кэйа давно знает о его существовании, и их встреча всегда была лишь делом времени, неизбежная неприятность, и может даже лучше, что произошла она в Сумеру, на чужой земле, когда рядом с ним был хороший друг, чью поддержку Кэйа чувствовал в лёгком касании плеча и теплом взгляде. В конце концов, они с Итэром оба были неприкаянными чужеземцами, кто, как ни он, может понять Кэйю? Но, рано или поздно, любые поездки заканчиваются, наступает время ехать домой, и Кэйа проводит в лавках Сумеру целую вечность, выбирая всем сувениры. Как обычно, чтобы найти что-то Дилюку уходит уйма времени, но он уверен, что подарок будет ему в самый раз. Он даже отправляет письмо Итэру, не особенно надеясь, что оно застанет его на месте, но искренне радуясь, когда ошибается. Это ещё один такой способ немного растянуть возвращение домой. Туда, куда он желает попасть всей душой и куда боится возвращаться. Поэтому они гуляют втроём по базарам, заезжают в Ли Юэ, чтобы только после всего этого вернуться в Мондштадт. И как удачно, что он может пригласить с собой надёжного человека, чтобы, стучась в двери винокурни, чувствовать безмолвную поддержку за спиной. Всё проходит куда лучше, чем Кэйа боялся, Дилюк даже ворчит меньше обычного, это куда больше похоже на их шутливые перепалки когда-то в детстве. И когда Кэйа, попрощавшись с Итэром, заносит на кухню свежий виноград, чтобы дальше уже решили, что с ним делать и проходит через холл, чужая рука ловит его за край плаща, останавливая на полушаге к двери. – Ты мог бы… – Кэйа оборачивается, и видит на лице Дилюка странное, болезненное выражение. Внезапно хочется улыбнуться, настолько это похоже на то, как Дилюк в детстве, когда заболевал, пил лекарства. Чаще всего – невкусные, горькие или тошнотворно-безвкусные. Аделинда, конечно, пыталась сделать их более привлекательными для детей – когда было можно, добавляла мёд или сахар, а когда нельзя – обещала, что если выпьешь лекарство, то потом получишь что-нибудь вкусное. Кэйа предпочитал не мучаться, выпивал всё залпом, стараясь проглотить как можно быстрее, раньше, чем успеет почувствовать вкус, а Дилюк сначала отказывался, а потом со вздохом брал ложку или стакан, хмурился и опрокидывал в рот. А потом у него было вот точно такое же выражение лица – мучительная попытка проглотить что-то отвратительное, или даже – решиться сделать это. Сделать надо, но так не хочется, но чем дольше держишь во рту, тем хуже. И как тогда, Дилюк на секунду прикрывает глаза, болезненно сводя брови, и договаривает. – Ты хочешь остаться? Кэйа не знает, что ответить. «Да, я хочу остаться. Конечно, я хочу, Люк. Но это ничего не значит». Уголки губ поневоле расползаются в улыбку. – Не хочу быть назойливым, это невежливо. Дилюк снова сводит брови. Кэйа видит его борьбу как на ладони, ох, он ни капли не изменился. – Я хотел бы, чтобы ты остался. Послышалось, думает Кэйа, я наверно, схожу с ума, и слышу то, что хочу. Предсказуемо. Не то, чтобы безумие было уж таким невероятным концом, скорее даже ожидаемым… Но Дилюк смотрит серьёзно и не выпускает плаща из пальцев. Улыбка стекает, как талый снег, к которому слишком близко поднесли огонь. Слишком тихо в зале, Кэйа слышит треск дров в камине, и как ветер шумит листьями на улице, и тихие голоса из кухни. И тихий скрип, он вначале даже не понимает, что это, а потом переводит взгляд на вторую руку Люка, сжатую в кулак, и до него доходит – так тихо, что слышно, как скрипит кожа его перчатки. Интересно, стук его сердца тоже слышен в этой тишине? – Если бы это было возможно, я хотел бы многое изменить, – Дилюк не отступает, никогда не отступал. Кэйа думает, что точно сходит с ума, потому что читает по губам беззвучное «прости». Показалось. Показалось же? Дилюк такой невозможно серьёзный, что не знаешь – смеяться или плакать, и кажется, что нет правильного ответа, что любой шаг может быть ошибкой. Что под ногами даёт трещину не слишком толстый лёд. Но и ждать, пока корка льда растает, и ты, задохнувшись, провалишься под воду, тоже нельзя, так что Кэйа скользит рукой по своему плащу пока не касается сжатых на ткани пальцев. Так страшно, Люк. На самом деле, мне так страшно. – Ничего не надо менять в прошлом, если у нас есть настоящее.
