Колесо Сансары

Сопляк прижимает её к стене, возвышаясь над ней и тяжело дыша, когда она может только посмеяться над его наглостью; она ненавидит его, она презирает его, она хочет быть им; она — это он. Она — его будущее; он — её прошлое. Она — проиграла, и она — победила; он же ещё ничего из этого не пережил. Мальчишка, да и только. Мальчишка, который уже терял; она может это видеть в его глазах, она может это чувствовать в его ци, не совсем контролируемой и не совсем чёткой; она помнит дату — Тан Бо умер меньше трёх дней назад. Тан Бо умер, и она одета в слишком много зелёного и чёрного для его глаз, когда не может понять, где находится и как здесь оказалась. (Она помнит битву, последнюю и тяжёлую, она помнит Чхонму, уже не такого возвышенного, которым он был сто лет назад; казалось, время тоже имеет над ним власть, чтобы свести его с ума; демон говорил странные вещи; она отрубил его голову; она победила, и она провалилась сквозь темноту чужой крови, будто это было проходом в другой мир; её дети в порядке, они должны быть в порядке). — Даже не спросишь моего имени? — смеётся она, когда её прошлое, её младшая версия, Святой Меч Цветущей Сливы, пьян, как никогда, и не собирается трезветь. Он кусает её открытую шею, болезненно и ощутимо, заставляя её резко втянуть воздух. Часть её сознания помнит это: он пришёл в бордель, чтобы выпить, чтобы отвлечься, чтобы забыть, когда это было невозможно. Она хочет сказать ему, что эта рана не заживёт никогда, что дальше этих ран будет только больше, что они всё ещё гноятся внутри неё самой… вместо этого она позволяет этим знакомым рукам раздевать её; странное чувство, знать чужие (чужие ли?) мозоли лучше, чем свои нынешние. От него пахнет алкоголем сильнее, чем она когда-либо признавала, когда она сама злоупотребляла, будучи им, будучи собой, и у неё должны быть дела по-важнее, чем всё это, и она отрывает его зубы от своего уже искусанного оголённого плеча, чтобы наброситься на него самой. Это легко: поменять их положение, прижать также сильно к стене, заставить его упасть вниз, сесть сверху, и наседать, наседать, наседать, ничуть не мешая его рукам раскрывать её одежду, трогать её кожу, мять грудь, сжимать бока до синяков — она знает, как он мыслит; это её мысли, это их разум. Она не знает, девственное ли тело Чо Сэм, но злосчастно подозревает, что нет (ей жаль эту девочку; она хочет утешить её и защитить от всего, что с ней могло случиться), и ей самой в этой жизни не приходилось заниматься ничем подобным: слишком занята воспитанием детей, сектой и войной. И всё равно мысль заниматься чем-то подобным с самим собой, кажется чужеродной. Святой Меч стонет, когда она надавливает коленом на его твёрдеющий член; это заставляет её усмехнуться; она знает, что они любят немного боли. — Тебе говорили, что ты красивый? — это правда, она может оценить это сейчас лучше, чем через любые бронзовые зеркала в прошлом; конечно, лицо Чо Сэм более нежное и аккуратное, но её первое лицо, не менее привлекательно. И нет, ему не говорили, что он красив. Чаще всего, его называли чудовищем. Румянец от алкоголя становится лишь ещё краснее, когда она мастерски расправляется с его одеждой старейшины Хуашань, это знакомые одежды, знакомый порядок, что она могла бы делать это с закрытыми глазами, и едва не взвизгивает, когда этот самовольный наглый сопляк снова переворачивает их, прижимая её к полу, снова кусая, на этот раз за грудь, вокруг соска, с силой что, она уверена, останутся следы, словно он животное, а не человек. Она обвивает его тело стройными ногами, только чтобы ударить пятками по пояснице; дрянной сопляк. Он утыкается в неё носом, в ложбинку между грудью, и дышит на её кожу излишне горячим воздухом. — Вкусно… — тихо замечает Святой Меч, и она понимает, что от неё, скорее всего, всё ещё пахнет цветением сливовых деревьев от божественного искусства. Она на мгновение останавливается, зарываясь пальцами в столь похожие на собственные чёрные волосы, прижимая его ближе. Сливы — это дом. Это подло с её стороны, но она снова пользуется этим, чтобы перевернуть их, оседлав его торс, иначе такими темпами её грудь не излечить даже с помощью ци. Она останавливается на мгновение, наслаждаясь тем, какой была — удивительное и совершенное тело, она может это признать, оглядываясь назад. Неудивительно, что так много женщин и мужчин падали (или точнее: падают, поскольку она в прошлом?) к его ногам. — А теперь будь послушным, лежи и не двигайся, — потому что она помнит свои размеры, и она осознаёт, что её второе тело миниатюрное, чёрт подери; она планирует уйти отсюда ночью, а не уползти. Но, ах, где они и послушность? Это ли чувствовал сахёнг всё время? Эта саджэ самаэ всё осознала и поняла, как была неправа, сахёнг! Святой Меч рвёт её брюки, и, будь она проклятая, если она теперь не уйдёт в его белых, оставив его ни с чем, и плевать, насколько сильно они ей велики, чтобы засунуть в неё сразу два пальца. Чёрт, блять, она давно этого не делала. Она никогда этого не делала, будучи женщиной. Это отличается от того, чтобы быть мужчиной, неважно, внизу или вверх; чёрт. Она зажимает себе рот, потому что отказывается издавать ещё больше унизительных звуков, чем уже издала; этот сопляк садится, отодвигая её назад, что её ягодицы упираются в его твёрдый член; его рука отталкивает её собственную от рта, он снова, скорее кусает, чем целует, но это взаимно, это разделимо между ними. Её растягивают, и она должна быть благодарна за это, что он просто не набросился на неё (странно так думать о нём, если она сама бы так ни с кем никогда не поступила ни во второй, ни в первой жизни), и ей тяжелее, чем она думала, когда она считает, что этих двух пальцев много. Это тело слишком маленькое, будь проклято детство и голод на улицах; неудивительно, что Сосо переживала за неё, пока она просто стояла рядом с некоторыми из мужчин (сопляки, все они). Она хлопает его по плечу, чувствуя нарастающее напряжение, ей нужен воздух, и ей нужны слова: — Я готова, — хотя это не было совсем уж правдой, но если он продолжит, то она потеряет над собой контроль; все ли женщины такие чувствительные или дело в этом теле? Это пара неудобных движений, когда его пальцы исчезают, и это уже чуть более знакомое чувство: она хочет, чтобы они вернулись, она хочет в себе что-то, кроме пустоты неудовлетворения — видимо, в этом мужчины и женщины не слишком отличаются. Она поняла, что потеряла тот самый контроль над ситуацией, когда треклятый сопляк поднял её со слишком очевидной лёгкостью, и у неё была секунда на то, чтобы поблагодарить тех немногих богов (или проклясть позже), которые слышат её, что это тело не девственно. Наглый злобный высокомерный сопляк просто опускает её до самого упора, и ей приходится вцепиться в его бёдра до синяков, чтобы он не смел её поднимать обратно; он шипит, и она думает: хорошо, потому что это было чертовски спонтанно, больно и восхитительно. Ей нужна одна грёбаная секунда; побольше уважения к старшим, ублюдок. Он двигает бёдрами, немного, потому что она всё ещё не отпустила его, и её дыхание не такое ровное, как ей бы хотелось. Она смотрит на него, и он смеет выглядеть обиженным. Часть её довольна этим выражением лица, но другая, та, что мягка к её детям, хочет утешить его и всё исправить. Чёрт возьми. — Ты… — она делает необходимый ей вдох, — делаешь это медленнее, понял? — потому что она развалится, если он сделает это ещё раз. Святой Меч кивает с всё тем же красным от спиртного лицом, его руки гладят её талию, он наклоняется к ней, утыкаясь носом в щёку, словно извиняясь; она знает, что он так извиняется — она делает также, и потому расслабляет свои руки, предпочтя держаться на чужие плечи. Медленно, как она нарекала, его руки скользят по её талии вниз, под её бёдра, пока его губы целуют её щёку, её челюсть, её ухо, без укусов; он поднимает её, и, блять, она думает, что до этого буквально почувствовала свою матку. Чёрт, чёрт, чёрт, она определённо переоценила себя. Он опускает её, и напряжение проходит через её тело разрядом; это всё ещё нечто среднее между болью и наслаждением. Если это то, что чувствовали все её (его) прошлые женщины и мужчины, то она чувствует себя обязанной извиниться перед ними. — Тёпло, — выдыхает ей в ухо Святой Меч не менее горячим дыханием, и она бы рассмеялась, если бы могла; забавно, большую часть времени она чувствует себя холодным мертвецом. Её поднимают и её опускают, вверх и вниз, всё также безжалостно расстягивая и послушно медленно. Она думает, что ещё немного и сойдёт с ума. Она снова пинает его пятками в поясницу. — Быстрее, — приказывает она, зная, что пожалеет, и в ту же секунду этот наглый сопляк опускает её также резко, как и в первый раз, вырывая из неё откровенный стон. Она ненавидит его. — У тебя красивый голос, — говорит он ей на ухо, и она мстительно вцепляется в его волосы, болезненно потянув назад, взгрызаясь в его рот также, как он в её шею ранее. Лучше, если он заткнётся. Его движения ни колеблятся ни на миг. Ей не хватает воздуха, ей не хватает терпения, ей не хватает… всего, что есть у него. Он заставляет её кончить первой; и ей кажется, будто она рассыпается, когда он продолжает насаживать её на себя, снова и снова, долгие-предолгие мгновения, пока её тело пыталось пережить перевозбуждение, и она не смогла не захныкать, прежде чем он остановился, вдавив пальцы в её плоть, врезаясь в неё так глубоко, что это действительно больно, и так-так хорошо, что она едва не забыла дышать. Их тяжёлое дыхание — одно на двоих, и ей кажется, что на один момент, они снова были единым целым.

***

Это не то, чего она ожидала. Не просто умереть и воскреснуть, не просто попасть в прошлое, не просто дать младшей версии себя трахнуть себя же, но и забеременеть. Она осознаёт это на сроке, когда поздно что-то изменять, и когда время вокруг неё течёт в обратном порядке, что не имеет никакого смысла. Один месяц — на десять лет назад, и вот она уже может увидеть Святого Меча с Тёмным Святым, распивающих средь бела дня один кувшин на двоих; и вот она уже может увидеть молодое лицо сахёнга, ещё даже не лидера секты, без морщин и седых волос, издалека, боясь подойти к нему. За зимой идёт осень, за осенью лето, а за летом весна. Её жизнь стала ещё более неправильной, чем она понимала, и ей сложнее найти кого-либо для чего угодно, потому что люди забывают её, потому что их встречи ещё не случались, потому что её стирают из существования, несясь в обратном направлении, пока, в конце концов, это снова не осень, сразу после зимы, и ей не приходится рожать. Это неправильное время, которое забирает у неё жизнь; это не совсем правильное место, потому что она не успела дойти до Хуашань, какой-либо тот эпохи ни был; это… забирает её жизнь. И это начинает её жизнь. Внезапно всё становится так ясно. Очень-очень далеко отсюда. Так давно, что понимание приходит вместе с криком ребёнка, у которого будут их нежно-розовые глаза.

Когда-то, очень-очень давно, Чхон Мён, Божественный Дракон, мужчина, нашёл технику, старую, потёртую и запрещённую, которую запечатали тремя разными способами, хотя, наверное, её следовало уничтожить — это знание о ловушке, в которую можно заключить даже божество; и он прочитал это, и он выучил это, и он оставил это, как свою крайнюю меру, если не сможет победить Небесного Демона; и он проигрывал, и он применил это.

Когда Чхон Мён, Божественный Дракон, женщина, вспоминает это, то у неё есть только капля в море времени, чтобы сказать повитухе одно-единственное слово: — Хуашань, — прежде чем жизнь уйдёт из её глаз, а её сына отнесут к воротам величественной секты, оставив там. И колесо начало свой ход вновь.