Настоечка на счастье

      Все свои недолгие двадцать Женька Солнцев руководствовался простыми принципами: нравится — скажи, денег хочется — так работай! Но кто ж знал, что рядом с Валькой всё будет работать не так — не зря же сын ведьмы. Рядом с ним все ориентиры и провода перегорали, и программы давали сбой. Особенно на веснушках, усыпавших собой худощавое тело, и голубых глазах, в которые смотреть точно не стоит. Особенно Женьке. Потечёт же.       А на улице — лето, и тут уж чё не делай, а потечёт всё: и крыша, и трубы, и пот по спине. В такие дни даже асфальт плавился, а кожа облезала на раз. А она у Женька сгорала мгновенно, так что летом он шастал облезлой кошкой... Учитывая ещё в придачу стрижечку почти под «ноль» (что после длинных пател было так-то нефигово) — ваще сфинкс. Правда, хозяин которого каждое лето уматывает на «уикенды» без него.       Но не на этот раз.       В этот — они тащатся на стареньких жигулях в весну, потому что сейчас самое время убраться подальше от города. Подальше от смога и человейников. И в весну не в прямом смысле — это посёлок такой, если что. «Весна». Такое же чудное название, как и его жители — не даром там поселилась потомственная ведьма в хер-знает-каком-колене. Марфа Васильевна. По мнению сына — настоящая ведьма, по мнению Жени — женщина мировая. Она часто спасала их в студенческие годы, вклиниваясь с супами да отварчиками. И если б не рыжие космы да улыбки схожие, он бы даже не подумал, что этот суповой набор — и в самом деле её сын. Валентин Ведьмин. Хоть фамилия в самый раз...       — Спишь, чудо? — глаза скользнули к зеркалу заднего вида. Чудо храпело только так, прильнув к стеклу. Не вильнувший б впереди мотик — и, может, продолжил бы пялиться на Ведьмина. Пока тот не проснулся бы да не начал капризничать.       Нет, как-то не по-пацански всё же.       Клуб дыма выпорхнул в окно. Сигарета улетела следом куда-то в гравий.       Через минут десять Женька глянул вновь — сидит, в окно осоловело пырит, ведьмак. Ещё немного — и рот откроет: не то от красоты полей неземной, не то в зевке. Кто знает этих Валентинов...       — Не спи, Валёк. Поворот прое... пропустим.       Отозвался тот не сразу.       — А мы уже... — послышался зевок. Валя просунул голову меж кресел. Женя зацепил угловым зрением улыбку.       — Как это?       — Говорю — уже пропустили, Жень. Минут пять назад поворачивать надо было.       — Да япона мать! — рука стукнулась о руль — гудок взвыл вместе с проклятьями. Такими темпами, может и вальса, он сбежит. И станет чухнёй, что туристов кошмарит. А ещё... Ещё утопит наконец это чудо в перьях. — Блять!       — Да норма-ально всё будет... Не волнуйся ты так, Жень, — как-то успокаивающе заверил он. Лысину погладил, хотя Солнцев уклониться пытался, типо, обиделся.       Огляделся, прикидывая, как развернуться в поле. Дорога узкая. Хотя, пока никого нет...       — Нет, серьёзно. Там второй съезд есть, ты главное у дуба сверни — и через поле, — гад мелкий, ещё и улыбается, словно в тапки нассал! — Там не потеряешься, наш дом первый самый. Ноль простора для воображения.       «Да это у тебя — ноль простора для воображения,» — через время задумался Женька, заворачивая к дому. А забор-то — красота! Жёлтый, под цвет мочи. Или солнца. Солнцев поэтом не был, если честно, но забор насмешил — и лихо отвлёк от расстёгнутой до пупа рубашки, кою рыжий как раз заправлял в штанцы.       Где-то вдалеке орала «Как на войне» Агаты Кристи и слышался стук топора. Женька хотел уж спросить — не батя ли Валентина там заделался в лесорубы, но не успел — из-за дома, где виднелась баня, вылетело маленькое цветастое существо и понеслось прямо на Валентина.       — Ва-я!       Рыжий обернулся, подхватывая в объятия девчонку лет четырёх, может. Женька прислонился к капоту, нерешительно вертя пачку сигарет. Не закуривать же вновь при ребёнке. Да и вмешиваться в воссоединение детей — ну уж нет. Побудет молчаливым наблюдателем. А вообще, улыбчивая она такая — и точь-в-точь Валик. Или Марфа Васильевна...       — Соскучилась? — потёрся он носом о её кнопку — мелочь засмеялась, дёргая ножками.       — Отпусти-и-и! — раздался визг.       Солнце слепило, но терпимо, в принципе. А вот курить просто жесть как хотелось.       — Так, цыплята-ноги-врозь, чего застыли на пороге? Особое приглашение что ли нужно? — Из дальнего окна, за которым едва угадывалась кухня, высунулась и сама мать семейства. И не дай бог узнает кто, как Женька вздрогнул от её командирского тона и взгляда. — А ты чё стоишь, разинув рот? Как неродной, ей-богу. Избушка повернулась — уж и пройти извольте!       И так же стремительно исчезла.       Валька замер с малышариком в руках, провожая взглядом мать. А после бросил взгляд на Женьку, кивая, словно так и говорил «Ну что? Слово дамы, хоть, в нашем случае, и ведьмы — закон.»       Вздохнув, друган его оторвался от тачки. И правда, не оставлять же даму одну. Правда, кто тут гость-то по итогу, а? Чё не этот первый идёт? Загадка Чёрной... Дыры.       — Ты там идёшь иль чё? — повернулся к нему Женя, за пару шагов преодолев дорожку, выложенную из камней, и уже вскочив на крыльцо. Он как-то слишком нервно потянул ворот чёрной майки — в которой давно спёкся, что немудрено в плюс тридцать два-то — и маякнул взглядом, что «Давай, друг дней моих суровых, топай». — Я к ней один не сунусь... И не проси.       — Бои-ишься? — протянул Валька с гадкой его излюбленной улыбкой. Так и хотелось его заткнуть... Всеми известным способом. Но Женька лишь закатил глаза. — Не бойся, бегу я уже, бегу. Идём же, Лер?       Принцесска в его руках надулась — явно из-за того, что её не опустили на землю, — но кивнула.       — Ладно-ладно, отпускаю, — и чмокнул в лоб. Малышка улыбалась. И вдруг — мимолётом глянула на гостя брата, засмущавшись.       Женька застыл на месте, глупо улыбаясь ей в ответ, ловя насмешливые взгляды друга. У него не было сестры, но что-то подсказывало... Что это ненадолго.

***

      Страшно, очень страшно.       Ах, если бы они знали о подвохе, то, может, так бы не спешили на каторгу. Мелкую бы понянчили, дров нарубили да хоть покурили б нормально, в конце-концов. Но нет.       Мука липла к рукам, как глина. И неприятно, и липко, и есть уже не шибко-то хочется...       Ходил как-то Женька на гончарную хрень — не понравилось. Всё хуи получались да лепёхи. В общем, не быть ему гончаром. Или пекарем.       — Гадость, — прошипел, заворачивая мясо в стрёмненький чебурек.       — Да, пекарь из тебя хреновый, — озвучил его мысли Валя.       — Валентин, что за выражения! А по губам? — мигом ощетинилась его мать, бросая взгляд на малышку за столом.       Валя совершил закат глаз, за что тут же был награждён ощутимым тычком под рёбра. А нечего разувать зенки! Зато по Женьке прошёлся таким взглядом, что возбуждённые кукарачи по спине забегали — и то ли от смеха, то ли от пробравшего удовольствия. Тьфу ты, блять, мысли опять не в ту степь пошли...       — Зато ты прям Пикассо.       В глазах напротив мелькнул вопрос. Женя рассмеялся.       — Солнцев, ты совсем с дубу рухнул? — казалось, ему даже Вальку удалось довести до ручки своими шутками. Очередной чебурек, так и не ставший им, развалился в его руках, став расчленёнкой в тесте.       — Бери выше, Ведьмин, — заметил Женя, — с пальмы. Умный тут бл... — взгляд на ведьму, прожигающую их глазами, — ... ин.       Это мигом вернуло к лепке.       Как оказалось, готовка — очень медитативное занятие... Знай, лепи себе да лепи, как пельмени. Женькина мама и сама таким увлекалась, да вот сына-корзина её таланты к готовке не унаследовал.       Ещё оставалось время «на подумать». А мыслей у Жени Солнцева, уж будьте уверены, водилось в голове, как тараканов, — и плодилось не меньше.       Трахались они там в его мозгу, как кролики, что ли?       Думал он и о неудачно забытой на заднем сиденье гитаре, и о трелях птиц с улицы, прерываемый вездесущим радио. Если б не слова — так бы и не узнал, может, песню:

... многим даже не снилось

Не являлось под кайфом, не стучалось в стекло...

      И тайком залипал на Вальку, посмеиваясь, как тот с неизмеримым энтузиазмом клепает новые «трупы». Ну, чё поделать, не гении готовки собрались.       — Да хос-спади! Отойди, показывает профессионал! — пихнул он Вальку, притираясь к нему справа — и перехватил развалившуюся хренотень.       — ПрофессиАнал разве что... — возмущённо скрестил руки, благо, что фартук хоть накинул — весь бы в муке умазался.       — А то! Я, может, технику наконец понял.       Женька вот уже как полгода расстался с Иркой, отпустил её на вольные хлеба, в новые отношения, а сам внезапно залип. Основательно так, незаметно. Это всё казалось ему хернёй до поры до времени, вот только Валя... Валя — это что-то безопасное. Да и знать ему не обязательно.       Дрочить от этого, правда, легче не становилось.       Они вновь пересеклись взглядами _ Женька осёкся. Ведьмин оглядывал его без улыбки, внимательно, — смотрел, как тесто в натруженных руках превращается в месиво. И прошило до копчика.

...моё сердце остановилось, — подпевало тем временем радио.

      Солнцев открыл рот... И нервно облизнул губы. Валёк вздрогнул, словно очнувшись.

...отдышалось немного и снова пошло

      Женя отвернулся первым, пройдясь рукой по своему «нулю». Клинит этого сегодня, что ли? Сначала с Леркой, теперь сейчас...       Все Женькины принципы летели в Тартарары.       К чёрту всё, к чёрту.       Конечно же, на пирожках экзекуция не закончилась: огород кому-то же надо пахать и драть (иногда Солнцев всерьёз задумывался, что лучше б отодрали его — после таких мучений) — но это ещё терпимо было. В выданных потёртых шмотках не спарился — уже зашибись.       — Труд облагораживает человека! — кричала Марфа Васильевна в другого конца огорода, спрятав свои кудряшки под синим платком. И уже не ведьма, а обычная огородница, что не так страшно, как её стопятьсот амулетов и аура убийцы.       — Ага, а вот я щас, кажется, обратно обезьяной стану... — бормотал по соседству конопатый, утыкаясь лопатой в землю.       — Умный нашёлся... — вторил ему лысый. — Может могилку мне заодно выроешь по-братски, а? Валь, я щас кончусь...       — Главное не кончи. Терпи, Солнцев. Труд облагораживает человека.       — А яблоко от яблони недалеко яблонулось, смотрю, — закатил глаза Женя, вытирая пот. Он чувствовал, как подранная местами майка липла к телу. Неприятно. Сейчас бы в баньку — там хоть приятно употеться, а не на улице жариться, как шашлыку. И вновь пойманный взгляд Вали. Ему там мёдом намазано? А может...       Нет, не может. Бред это всё — желаемое за действительность принимать.       Солнцев нахмурился от полоснувшего по глазам солнцу (как бы ни было иронично). Улыбнулся.       — Устал, чудо?       — Да... Вспотел, как грешница в церкви.       — Да ты мысли читаешь! Чёрная магия! — хотел продолжить, но вспомнил, что мелкая рядом вертелась. — Колдун.       — Сомневался? — Скрипнул забор. Валька навалился на него, приставив лопату. — Знаешь, сорняки подождут.       — Ага, и без нас же как-то жили, — Солнцев умостился рядом, наблюдая, как глаза напротив расширяются от удивления. А на лице... На лице расцветает улыбка.       И ведь предложение наверняка предугадал. Да тут и гадать нечего — надо бежать. Хотя Женька никогда бы не устал повторять любимую присказку про «сына ведьмы». Ведьмин всегда слыл обладателем острой чуйки. Да что уж — даже не готовясь к зачётам, находил правильный ответ в голове. Точно ведьмак.       — А давай сбежим? — Взгляд мазнул по ведьме, склонившейся над грядкой. Услышать она их не могла с другого-то конца огорода. — На речку. Гоу?       Молчание. Валёк раздумывал, теребя ворот футболки. Господи, со слонами... Совсем сжарился, бедный. И потому немедленно согласился, шаловливо глянув на овощные владения, — похоже, простраивал маршрут побега. Женька неловко топтался в шлёпанцах, закинув перчатки в траву. Ай! Да потом найдёт.       — Бежим!       Огород перед домом, улизнуть через баню — не варик, попалятся, — а потому они нырнули в лес по правую стороны. И, как мальчишки, рванули наперегонки, — как в далёкие тринадцать, когда всё было лучше: и лето ярче, и веселее жизнь, и бабушка пекла пирожки с сосисками — так вот она заменяли колбасу, и получалось просто отпадно.       Он в спешке стягивал футболку, кидал на песок шорты с тапками, чтобы в следующее мгновение занырнуть в прохладное озерцо в одних трусах — время было где-то часа четыре, на другом берегу загорали девчонки, а они тут плескались, как не в себя. И на душе как-то не так хреново. Ноль мыслей, зато ярких эмоций — по самые уши.       В городе ждала шиномонтажка да проблемы: чё поесть, что купить, за квартиру заплатить, сеструхе помочь, жизнь — тлен... А здесь, здесь другая жизнь. Не серая, нет, яркая она, цветная. Правда слишком короткая, как бабочка однодневка, но как же легко в ней дышалось.       В деревне и воздух чище.       — Падла, рыжий! Кто со спины нападает, идиот?! — заорал он, пытаясь сбросить рыжего со спины. Получалось из рук вон плохо — Валька визжал и отбрыкивался. Вдобавок ему вторило заполошное, счастливо бу́хающее сердце. Кажется, Женька говорил, что в жару что-то да потечёт?       Кажется, всё же он.       И ведь хорошо здесь, на озере. Вон, уж и девчонки заметили их, следили с улыбками. Бесплатное цирковое представление для них, похоже.       — Ба-а, смотри, да у нас поклонницы! — Вальяжно отозвался, Валька совсем не умеющий шептать. Это он так, с спросонья тихий был, зато сейчас орал что есть мочи — аж зазвенело в ушах.       — Э-э-э, харэ визжать, больно!       — Да не ору я, — отцепился наконец, разводя руками, мол, «ну простите». — Чего ты сразу...       — Тьфу на тебя, блять, щас у меня поплаваешь, карасик!       Воду потревожил громкий всплеск. Он чувствовал, как вода обжигает кожу. Вздрогнул. Солнцев навалился на поганца, вновь заваливая в воду, — та с радостью приняла их, как будущих утопленников. Один достаточно уж нахлебался воды, что даже на берегу, на самом пекле, продолжал откашливаться.       — Жень, ты как? — этот дебил уселся рядом с кислой рожей. И будто не он закономерно получил ответку за потоп Титаника .       — Тьфу! Ва-аль... Валёк. Я однажды тебя прокляну. Помяни моё слово.       Запомнил ведь. Зарубил на носу, получил по шапке и сгорел на пару с Женей.       — О судьба! Как ты не справедлива! — завывал, когда его маман намазывала краснеющие плечи. И незаметно подмигнул. Он вообще всегда такой был, а в студенчестве — тем более, пока Солнцев уник не бросил. Всегда на пару ведь по шапке получали и вместе ржали потом. Валя вообще на проблемы был выдумщик.       Однажды чуть не спиздили козу. Не спрашивайте, откуда они её достали — самим бы на пьяную голову вспомнить, — но зато как потом охренел их третий сосед, когда у своей кровати обнаружил блеющее животное! Весь коридор узнал, какие они падлы. Ещё и с Цербером, ой, комендантом разбираться пришлось. В общем, проблем от них была куча!       И ничего не изменилось. Разве что направление слегка подвинулось. Куда-то не туда.       И день как-то проскакал кадрами: голова под вечер кружилась так, что хоть на диван ложись и помирай. И не вставай, желательно, конечно. Нет, только ради благой цели можно встать! Например, кого полапать. Может даже ближнего своего. Только вот загвоздка в том, что ближний этот как-то под вечер совсем оскотинел, не побоявшись расхаживать по хате голым. Ясное дело, хата-то его, но легче не становилось. И Валька — словно и не понимал, что он, гадёныш, творил с ним.       Зато опять, опять! Странно залипал, стоило и Женьке сбросить майку. Кожа его поджарилась, как шашлык на мангале, а плечам так вообще, звиняйте за французский, пришла пизда. Марфа Васильевна им в помощь со своими волшебными кремами.       — Чё, красавчик? — Женя напрягся, встав в позу «бодибилдер отдыхает». — Нравлюсь?       — Падаю в ноги! Как там... — Валина рука скользнула по торсу, опускаясь под незатейливый мотив. Солнцев застыл. — Я поднимаю руки, встаю на колени...       — Валька, давай без этого, а! — скинул его руку. — Заладил всё: «на колени» да «на колени»... А коленки-то не протрутся?       — А закат был ал, был ал, как коленочки, у долго-долго сосавшей ху...       В проёме мелькнула белокурая голова. Рука сама потянулась ко рту горе-певца. Малышка сунулась в проём, беззастенчиво уставившись на старших. Её беззаботности только завидовать.       — ... рму девочки.       — А что вы де-аете? – шепнул ребёнок, склоняя голову. Ну точно медвежонок белый, ляпота. И, казалось, реально ждала ответа.       — Да так... Ничего, Лерчик.       Она кивнула и с неожиданно серьёзным видом просеменила к Женьке, поднимая в руках что-то зелёно-розовое.       — Я сама не могу. — Ну как устоять? Пришлось отнять руку от лица — рыжий благодарно выдохнул, улыбаясь, — и вскрыть мармеладки.       Стоило ребёнку так же ретироваться с криками «Мама! Мама! А мне дядя Женя помог!», как дверь захлопнулась от сильных рук, прижавшихся к ней в попытке найти опору. Ирка часто ему говорила, что Женьтос у неё слишком, видите ли, «глупый, но милый». Он закономерно злился — но всегда остывал от её улыбки. Яркой такой. Солнечной. Может у Женьки типаж — у друга-то она похожая...       — Жень, — раздался шёпот за спиной. Тёплая рука легла на плечо. — Женя-а-а. Ау, Земля вызывает Солнцева.       — Ау...       Из-за ожогов планы сдвинулись до лучших времён.       — Через дня два-три бегать у меня будете, цыплята, летать! — заверяла мама Вали за ужином в беседке. На улице стояла прохлада: солнце скрылось за деревенскими крышами.       Натруженные руки побаливали. Не то чтобы Евгений был мастером шитья и рубки, но чё-то там да получалось, раз даже родители сидели довольные, как мартовские коты, и что-то трещали о своём, старческом. Он в разговоры не влипал — наговорился. Спать хотелось.       А Марфа Васильевна всё подливала свой чудо-чаёк хрен знает какого сбора. То ли китайский, то ли сама сделала.       Коленка стукнулась с Валькиной розовой — они переглянулись, даже сначала без умысла. Устали. А потом в голове прояснилось — Женя мотнул головой, жестом зовя курнуть. Друг то ли задумался, то ли снова залип — хотелось верить, конечно, во второе, но...       — Очень вкусно, Марфа Васильевна, но нам бы...       — Попить сходить, мам, — поддержал рыжий, выскальзывая из-за стола вслед за другом. Мать как-то слишком довольно улыбнулась. Всё-то, наверняка, знала, даже то, о чём они не знали.       — Да валите уже, дети мои...       Было вайбово стоять, привалившись к растрескавшейся стене (баню тоже решили в зелёный выкрасить. Нафига?). Плечом к плечу. В руках тлела сигарета. И ведь никого не смутило, что пить они за баню пошли.       — Классно тут, — прервал молчание, почёсывая лысую голову.       — Ага.       Рыжий зевнул, опуская голову на его плечо.       — Жень.       — Ась?       Запиликали сверчки. И никакого продолжения. Он выдохнул дым, поворачивая голову к другу:       — Ну так чего?       И не заметил, как тёплые губы ткнулись в его, деля воздух. Самому дышать стало трудно — дыхание спёрло от нахального языка, скользнувшего по зубам. Женя совсем офигел в момент. Не знал, куда деться — и ответил, сжимая сигареты. Никто не хотел пожара, потому что тут и так полыхал где-то под рёбрами и настойчивыми касаниями рук, пробравшихся под рубашку.       Ведьмин окончательно околдовал его, споил и привязал к себе — потому что всё казалось сейчас таким... Подозрительно правильным.       И лапать его за бёдра, прижав к стене, — не менее сладко. Как и чувствовать чужой стояк, тычущийся через спортивки в бедро.       Женя силой заставил себя оторваться, уткнувшись куда-то в ключицы.       — Валь... И чё это было, скажи на милость?       — Не «было», а «есть», Жень. Видь разницу. — Поцелуй пришёлся точно в глупую головёшку. — Вроде всё и так понятно.       — Ничуть.       — Глупый ты, Солнце. Вот это тебе, то есть, — красноречиво указал на бугорок. Женькины уши покраснели, — ни о чём не говорит?       — Знаешь, всегда думал, что с мозгами у меня порядок, — шепнул куда-то в солоноватую кожу, проходясь языком и получая красноречивую дрожь. — С тобой они глючат, Валь. Проще.       — Ну да, куда уж проще... Нравишься ты мне, идиот, — следующий поцелуй попал в нос. Женька зажмурился и повёл носом, зарываясь в ямку у шеи.       — Теперь понял, — наконец поднял голову. И засосал. На губах заиграл горьковатый привкус чая. Руки расположились на бёдрах, притягивая.       — Прости Господи... — Валька сжал его плечи, притираясь ближе. Мало-мало-мало. Слишком мало воздействия, зато ощущений — по уши. В прочем, Женя не отставал, едва дыша. Ещё немного — и пар из ушей повалит, так ему хочется...       — Мальчики!       Голос ведьмы вывел их из тумана. Глаза округлились. Повеселевший голос не сулил им ничего хорошего. Мало ли навеселе и сюда придёт. А Ведьмин-младший — раскрасневшийся и поплывший — как-то не походил на человека в адекватном состоянии.       — Блять, маман, — пришло и его время прятать лицо в жениной шее. Солнцев, в принципе, не возражал, чувствуя себя юнцом, застанным за дрочкой. Даже Винкс с племянницей смотреть не так ссыкотно. — Сейчас придём, мам!       И тихо:       — Нам пизда, Жень?       — Да.       Рука скользнула по бедру, цепляя край спортивок, и потянула. Валька не остановил его жажду к исследованиям, лишь как-то странно напрягся в руках и прикусил плечо, выуживая стон. А после выдохнул на согревшуюся кожу, зализывая рану.       — А ну, не кусаться!.. — пробормотал Женька, опустив голову и наблюдая, как из-под ткани показывается налитый орган. Ни с чем не перепутаешь.       Уши в него, наверняка, ярко-красные были. А в груди и того кавардак — заполошно гремело сердце, бьясь о стенки грудной клетки. И словно вылететь планировало да коснуться Валика. Руки потряхивало, а может и всего Женьку потряхивало — от незнакомых эмоций. Или от испуга? Но, вопреки всему, он со знанием дела схватился за член — отступать было бы некрасиво. Как грица: взялся за дело — доделай смело.       Пальцы пробежались по набухшей плоти, сомкнулись кольцом — и сделали на пробу движение. «Не испортить, ничего не испортить, блять, не испортить, сказал!» — крутилось в мыслях. Несмотря на шутки, Женька правда пытался быть нежным — насколько мог своими рабочими руками.       — Поговори со мной, а?.. — пробормотал Солнцев, прислушиваясь прерывистому дыханию. Неловко было, шо пиздец. — Не могу в тишине.       Молчание.       — Хоть слово, Валь, — вздох обжёг мочку, заставив вздрогнуть. Женя подавил желание прижаться к ней, чтобы попробовать на вкус. Вдруг ещё нахуй пошлёт? Или... Господи, да он в душе не знал, что теперь друг мог выкинуть. А друзья ли они теперь-то? Вопрос хороший. На который, конечно, требовался ответ, просто... Позже.       — Не знаю, — тихое.       — Что?       — Чёрт тебя побери, Жень... — чужие пальцы забрались под шорты, оглаживая труды долгих тренировок. Замерли на ягодицах. Жмакнули, окуная лицо Солнцева в краску. Дыхание сбилось. Он замер под вопросительный взгляд окончательно разомлевшего Вали. Руки остановились, вызвав недовольный вздох. — Я аж не знаю — завидовать или радоваться.       — Валь, ты это... Только в жопу не лезь.       И удостоился очередного заката глаза. Да уж, не Валентин, а сплошной закат рыжий.       — Ещё посмотрим, Солнцев, ещё посмо-отрим... Ты главное не останавливайся, смелее. — Загребущие руки вновь сжали булки, и пришлось вернуться к делу. Женьку и самому хотелось себя коснуться, да руки, ясное дело, заняты — а помощь никто не предлагал. Всё сам, всё сам, никакой помощи в этом захолустье...       Они возились, как тараканы в горячке, стремясь доставить друг другу удовольствие — или, скорее, играясь, как Валька. Тот продолжал доводить поползновениями, усиливая жар в груди — и пониже, — но и сам, бывало, сбивался с ритма. Женя чувствовал, как Ведьмин-младший сдерживает стоны. Спалиться не хочется? То-то же.       Дверь хлопнула, и приглушённый хохот вырвался из окон. Ушли? Солнцев хотел уж выглянуть, но не дал Валька — притянул за шею:       — Плюнь на них. Заканчивать-то собираешься?       Щёки горели. Рот приоткрылся, выпуская тихий полувздох, но взгляд — взгляд его сверкал довольно. Щурился, подлец. Женька уверен был, что выглядит не лучше — наверняка такой же обгорелый, красный, как помидор, и взмокший.       И как они только объясняться будут?       Валя отбросил его мысли, беспардонно вжавшись в губы. Тишину прервали стоны — тихие, конечно, опасность-то не миновала — и усиление напора. В награду — судороги и ветер, разметавший кудри. И довольная улыбка. Точно колдовской ребёнок. На пальцах разлилось тепло. Солнцев застыл, стараясь отдышаться.       В ушах одно «бум-бум-бум».       И валькин взгляд скользнувший по лицу — доверчивый такой. Не растерявший хитрецы.       — Да... Ситуация. Фу, чел, ты реально будешь это?.. Валя!       Валька перехватил ладонь и слизнул собственную сперму.       — А что, не нравится? — Валёк притёрся, вновь забираясь под ткань шорт. Огладил мышцы, напрягшиеся под руками. — Как будешь это объяснять?       — Поздно уже яйца мять. Ждут. Справлюсь как-то.       «До этого же как-то да ходил. И ничего. Рубашку расправить — и вроде как не видно...»

***

      Ночь наступила незаметно. Женька ворочался, не зная, как уснуть. Прохлада с улицы шла, но душно, всё равно душно было. Повернулся на бок, лицом к спящему рыжему. Единогласным решением их выселили в старую детскую. Разворошили и разложили диван, закинули подушки да одеяло, кое колдун шустро сгрёб себе. И тишина мёртвая опустилась.       Кожа Вали оказалась тёплая. Рука боязливо легла на бок, оглаживая пространство между задравшейся футболкой и трусами. Да так там и осталась. Он придвинулся ближе — и тут же оказался в переплетении ног. Всё. Не выбраться. Как коала прилип. Засопел, зарылся носом рыжий в его плечо — и затих.       «Это всё чай её», — скользнуло в голове, прежде чем Солнцев провалился в сон.       Утро вечера мудренее.