At home.

      Дома.       Карен всегда хочет быть дома; хочет быть среди отходящих обоев от мокрых, заросшими трещинами и мхом стен, стоящего в воздухе и удушливого амбре, перегара и дешёвого курева, а ещё рядом с куколкой, немного облезлой, со сломанной рукой. У куклы грязное личико неизменно, сколько бы Карен его старательно не вытирала намоченным холодной водою из-под крана на кухне бумажным полотенцем, оторванным от остального рулона, купленного в Walmart'е за несколько долларов по скидочной карте и почти закончившегося.       Милая Бетти, некогда лощённая красавица с румянами и пушистыми блондинистыми волосами, безвольно лишилась руки, когда Стюарт случайно наступил на ту в гостиной, и цвета лица; серая от пыли, смердящая дрянью и любимая. Всегда-всегда любимая.       У Карен одна-единственная кукла, которую ей принёс одним вечером Кенни. Взял и принёс. Он вытащил коробочку с куклой из своего рюкзака и протянул ей. Карен тогда, честно, казалось, что она спит: кукла, что ранее поглядывала на девочку с витрины магазина игрушек, ныне совсем-совсем близко и не за стеклом. Теперь можно было потрогать пальцами картон, аккуратно раскрыть коробочку и погладить куколку по приятным и мягким волосам.       — Придумай ей имя, — тогда тихо прошептал Кенни, смотря на свою сестру, не сумевшую сдержаться от улыбки. Она была такой счастливой; она правда-правда чувствовала себя самым счастливым человеком в мире.       — Я не знаю, — сказала Карен и похлопала своими ресницами. — Какое оно должно быть?       — Любое.       — Любое-любое?       Позади на своей постели проворчал Кевин, и они затихли. Кевин перевернулся, шумно сглотнул и засопел. Всё было спокойным.       — Любое-любое. — Кенни закивал своей головой.       — Могу ли я назвать её Кенни?       Кенни тихо-тихо смеётся:       — Тебе недостаточно одного Кенни, ангел?       Карен смущённо улыбнулась.       — Достаточно, — сказала она полушёпотом. — Просто не знаю, каким именем можно назвать ещё… — лепетала Карен с некоторой задумчивостью, наивной и смешной, какая присуща лишь детям, какие задумываются слишком серьёзно о очень простых вещах. Прямо-таки умиляет своей непосредственностью.       — Ммм, — промычал мальчик, — нравится ли тебе имя Бетти?       — Бетти? Очень сильно нравится!       — Тогда назови её так.       — Надо же, моя милая подруга Бетти!       Карен с сияющими глазами посмотрела на свою новую подругу и, обнимая, прижала её к своей груди.       — Я люблю тебя, Бетти.       — Спокойной ночи, Карен, — сказал Кенни, прежде чем слегка коснулся губами лба своей сестры и скрылся за дверью с прикрытой воротом парки улыбкой.       — Спокойной ночи, Кенни.       Кажется, он тоже был самым счастливым человеком в мире.       Карен бы хотела, чтобы Кенни тоже был счастлив и всегда делился своей непринуждённой полуулыбкой за ужином после процесса дефростации очень долгое покоящихся в морозильнике вафель; Карен бы хотела, чтобы у Кенни тоже была его собственная Бетти и чтобы он, как и она сама, мог делиться с той своими переживаниями шёпотом глубокой и страшной ночью.       Но у Кенни Бетти не было, только еле державшиеся на стене плакаты из журналов про гонки и тётечек в купальниках, опустошённая наполовину баночка крысиного яда и скейт с облупленной краской на доске.       Кенни спит в своей комнате один, закутавшись в голубое одеяло с головой, на грязном и пружинистом матраце, пока по углам надоедливо шуршат крысы; Кенни никого не обнимает по ночам, если к нему тихонько-тихонько не заявляется Карен со стуком и не просится разделить постель на ночь из-за переполняющих смешанных и удушающе-противных колющих ощущений в грудной клетке; да и у Кенни из игрушек — разбитая к чертям игровая приставка, чинпокомон и спички.       У Карен и Кенни грязные пятна на лицах и расцветающие, редко когда блеклые кровоподтёки и заметные стрии на ногах и руках. Никто не спрашивает, когда они приходят с расплывшимися и глубоко тёмными гематомами под глазами: все и так отчасти знают, что происходит внутри семьи Маккормиков. Ни Кенни, ни Карен не обсуждают это со своими друзьями или знакомыми; они ненавидят, когда кто-то затрагивает эту тему, даже если боязливо, на ощупь: стоит только кончиком пальцем коснуться гематомы, как та тянуще заболит. Остаётся только сжимать в полоску бледнеющие губы и игнорировать окружающие взгляды, жалость и смешки других людей.       Из школы Карен всегда хотела побыстрее попасть домой. Когда уроки заканчивались, Кенни провожал её, забивая на свои последние. Доводил до дома со холодными стенами, разогревал ей вафли в тостере, мазал те спрятанным арахисовым маслом и отдавал в её дрожащие руки, пока на коленях девочки сидела всегда-всегда любимая Бетти.       — Ты доучишься, и мы свалим отсюда, — приговаривал Кенни, пока Карен надкусывала вафли с аккуратностью. — Я обещаю тебе: ты выберешься из этой дыры.       Он говорил так из года в год. Не каждый день, но хотя бы раз в месяц стабильно обещался, улыбался — но Карен видела, что не глазами — и трепал свою сестру по голове с нежностью. Кенни не завтракал и не обедал: только плотно — насколько это возможно — ужинал, чтобы уснуть и не заледенеть.       У шестнадцатилетнего Кенни худые запястья, колени с кровоподтёками, щуплые ноги с шершавыми тянущимися вверх шрамами, острые скулы и сухие морщинки на лбу; у шестнадцатилетнего Кенни в глазах сетки лопнувших капилляров, а под — фиолетовые мешки; у шестнадцатилетнего Кенни куча пропущенных часов истории Америки и литературы по причине плохого самочувствия, чёрные замызганные засохшей грязью высокие броги с развязанными на постоянстве шнурками и битыми носиками да украденные отцовские сигареты в кармане широких штанов Кевина.       Но есть всё та же ласковость в лазорево-блеклых глазах, всё то же самое честное обещание и всё те же твёрдые вафли наряду с увлекающим чувством чего-то родного и вечного.       Кенни часто кашляет и мучится от ангины, чудится всё время беспокойным и грызёт свои губы; Кенни часто падает в обморок, потирает дланями воспалённые глаза и говорит с хрипотцой; Кенни часто громко и истерически посмеивается со своими друзьями, активно жестикулирует руками и не узнаёт ни знакомых лиц, ни знакомых мест.       — Я скоро доучусь, Кенни, — решительно говорит Карен. — И мы свалим отсюда.       Она думает, что ей не важно, куда заведёт их судьба и где они в конце концов окажутся. Главное, что с Кенни, с всегда-всегда любимым Кенни; главное, что дома.       Кенни улыбается ей в ответ своими тонкими почти синими губами, чиркает зажигалкой и закуривает. Воздух овеивает тошнотворный запах марихуаны, пока глаза Кенни слезятся и краснеют.       — Обязательно, ангел, — выдаёт он медленно, и его язык заплетается.       Кенни весь пропах жжёнными листьями, сухим сеном и орехами — муторно и гадко. Карен хочется рыдать; её дом разваливается на части.