Данные удалены

Брут отчётливо чувствовал, как по груди, словно яд, расползалось отчаяние. Человек перед ним был едва отличим от ходячего овоща — мертвенно-бледный и слабый, одетый в растянутый свитер с чужого плеча, безучастный, безликий — лишь функция, что перестала работать, когда программист без раздумий её удалил. Это не было жизнью — возможно, Икар не от мира сего и остался самим собой в меди, но этот волчонок был соткан из злости и непримиримости. Медь уничтожила всё, чем он был, и теперь Брут готов был попробовать взломать систему (плевать на приказы Тесея, ему больше нечего было терять), но ИИ возвещал, что сейчас интенсивность воздействия ограничителей была почти нулевой. Браслет выжег чужое сознание, прежде чем Брут обнаружил Персея на улице: тот, неприкаянный, просто шатался по странно безлюдным проспектам, как будто ещё помнил прошлое и отвергал Полис всей своей сущностью. Брут его знал. Вряд ли ты не заметишь Бродягу, когда провожаешь Икара к Окраинам — тот пару раз просил («мы же друзья, Брут»). («Конечно».) Предательство, не приведённое в действие, жгло, ничуть не заглушённое золотом. Это предательство — вот что ему оставалось. Ему дали выбор без выбора: кто примет смерть, гениальный мечтатель при взлёте — а может быть, он, если не подчинится. И если бы не обстоятельства, если бы только ему посулили другое: изгнание, медный браслет, что угодно — Брут выбрал бы это. Но он никогда не был жертвенным и безрассудным. «Если не получится, придётся пойти на крайние меры. Ты же догадливый мальчик». «Прямо вниз!» Брут только знал, что не мог, нет, не мог, не мог сорваться сам. Он ведь нужен был городу — он, а не тот, что погряз в грёзах и навсегда был потерян. Икар бредил взлётом — и должен был тотчас взорваться, но… Лия спасла того, кто её предал, — а может, вот так отомстила. Она его поцеловала («ты очень хороший друг»), разом лишилась сомнений и золота и без раздумий шагнула куда-то за грань, в бездну. Без сожалений убила невинную девушку. Лию теперь следовало найти и вернуть этот снятый браслет, пока страсть и безумие, кои она назвала человечностью, не поглотили её без остатка. Но Брут (он твердил, что ещё оставался влюблён, влюблён только в неё, но едва себе верил) не мог отойти от волчонка, который… Они целовались — точнее, вгрызались друг в друга, пока две фигуры летали под звёздами… Ты мне противен, всегда говорил ему этот изгой уже сорванным голосом… Его отглаженный и белоснежный костюм всякий раз был испачкан, и Брут как-то раз надел серое, уже заведомо небезупречное, и захватил с собой чёрный (иначе бы всё провалилось) наряд взамен прежних лохмотьев, в которых ходили изгои. Бродяга ворчал и вертелся, но всё-таки взял, искушённый цепями. Брут понял, что это сработает, едва увидел хвост татуировки — Персей отыскал где-то переводные, но тряпки бездомных совсем их скрывали. Едва только Купол разрушили, не составляло труда обо всём догадаться. Волчонок был стёрт, как случайная запись. От личности не оставалось и тени — он просто моргал, но дышал всё труднее. Возможно, браслет до сих пор разрушал его, вводя в губительный — лишь для него — диссонанс между телом и клеткой, металлом и воздухом, несовместимыми полным контролем и полной свободой. Персей умирал, а в обилии кода, который и сам Икар никогда раньше не трогал (Брут получил доступ и только что предал Правителя этим вмешательством), не находилось решения. Разве что только совсем отменить его — и, бросив спичку, разжечь хаос по всему городу. Лия должна была снова вернуть своё золото, Полис не должен был снова терять свой порядок; волчонок — опять обрести себя, но браслет был неснимаемым. Персей был прав: между крайностями — абсолютным контролем и полной свободой — не существовало гармонии, между водой и огнём не было середины, реальность и чудо едва ли могли хоть однажды сойтись… Персей тронул его за рукав. Тот же самый причудливо-серый костюм с совершенно дурацким (как сотню раз поиздевалась над ним Лия) воротником — будто знак равновесия и компромисса, которого не было. Оттенок серого всё ещё был слишком светлым… Персей теперь тоже был в сером — немного темнее; его человечность истаяла, точно туман, и система была не способна найти хоть кого-то в пустой оболочке. Возможно, искать человека, позвать и узнать его, подумал Брут, был способен другой человек. Он опять стоял перед чудовищным выбором. Одна спасённая жизнь (пока эти 4% полезного действия меди ещё не исчезли) — и вновь взбудораженный город, огонь из одной искры, Лия, которая смогла убить, он, который почти смог, ещё оставаясь в браслете. «Контроль над всеми системами восстановлен». Персей сполз по креслу вниз. Прямо вниз — когда процент на браслете упал. Три секунды до смерти — заслуженной или напрасной, бессмысленной или спасительной? Полис его убивал, Брут не мог отпустить его, сдавшись, не мог защитить и отнять жизни сотен людей. Браслет был неснимаемым — значит, Тесей, то ли метафорически, то ли буквально предупредив всех о падении неба, тогда отключил шанс на восстановление Купола, если сбой снова случится… «Браслеты — вот наша мера». Хорошая же… Брут бессильно сжал пальцами голову, когда процент упал снова. Он вспомнил, как сам Персей запустил в прямом эфире обратный отчёт… «Я сломаю хребет системы!» …но вырвал хребет самому себе — нет, Тесей вырвал ему хребет. Брут бы не стал и гадать о цене одной жизни взамен на огромный, смертельный риск катиться в пропасть — лишь если бы не дорожил этой жизнью. Когда они оба с волчонком стояли по разные стороны на баррикадах, смотря друг на друга, — тогда они вместе, почти в унисон повторяли за лидером, позже убитым своими же. Бард призывал протянуть руки. «Вы арестованы». «Мы ещё не готовы». А Брут не успел. Ничего, ничего не успел. Он не знал, будет ли наказание — и какой выбор позволит ему удержаться. И есть ли он? Если бы он сбежал прочь за черту; Тесей не приказал бы ему столкнуть друга-мятежника; если бы он осознал, что Персей замышляет, — и если бы не помогал создавать эти крылья, впервые за долгое время так по-настоящему увлечённый? И если бы раньше предвидел последствия — ну хоть когда-то? «Я остаюсь здесь». Он знал, так ясно знал, как ему отменить, удалить, вырвать ограничение на всех браслетах. Персей, остававшийся с ним рядом, едва дышал. Но земное стремилось к небесному чаще, чем он мог представить; Брут мягко коснулся губами безжизненной и ледяной щеки, через секунду скользнул к виску, к шее, пытаясь поймать пульс. Он медлил мгновение. Он занёс — и опустил руку. Слеза упала вниз — они с Персеем упали вниз вместе, Брут не отпускал его, только раскачивал, держа в объятиях, и, как безумный, искал тепло. Надпись горела, и он, как ослепнув, прикованный к ней одной, ничего больше не видел. Как девушка с пустошей, Муза, взлетевшая в вечность, он больше не мог обернуть вспять хоть что-нибудь. Данные удалены.