В толпе

      Генри видит его везде. Везде, во всём и в каждом. Каждая маленькая деталь, даже самая-самая незначительная — всё напоминает ему о нём. Тёмные, вечно не расчёсанные волосы с редкой хаотичной проседью, холодные выразительные глаза цвета чистой стали, тёмные круги под нижними веками, аккуратный нос с небольшой горбинкой, тонкие потресканные губы, едва заметные возрастные морщинки, стройно вытянутое телосложение, болезненно бледная кожа с проступающими под ней червями синих вен, давно нестриженые ногти с (засохшей кровью) грязью под ними — всё-всё-всё это принадлежит Уильяму Афтону, которому Генри так жаждет свернуть шею, пересчитать каждый позвонок, сломать рёбра, чтобы кости впились Афтону в лёгкие и чтобы он в агонии захлёбывался собственной кровью. Такие мысли и фантазии будоражат Генри, заставляя его руки заходиться в неконтролируемых судорогах.       Генри ненавидит находиться в людных местах. Его мозг отчаянно кричит: «Уильям мёртв, тебе больше нечего бояться», но каждый раз Генри тревожно замирает, когда он выходит в люди. Чувствует, как бешено бьётся сердце в груди, как потеют ледяные ладони и как учащается дыхание, когда в толпе мелькают знакомые образы, кусочками восстанавливая в памяти давно затёртые воспоминания о нём. Генри собирает их, как пазл, реставрируя картину тех давно минувших лет, когда всё ещё было хорошо. Даже когда крепко жмурится, ограждая себя от мнимых образов человека, которого так старается забыть, слух обостряется, и он слышит голоса. Знакомый баритон с прокуренной хрипотцой и юго-восточным британским акцентом, от которого Генри тошнит.       Ну да, у нас же в мире только Уильям Афтон родился англичанином.       Генри закрывает ладонями уши и чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Хочется выблевать всю желчь, сегодняшний завтрак, обед и ужин и, желательно, собственный желудок. Вместе с ними хочется выблевать и абсолютно все воспоминания, что хоть немного напоминают ему о человеке, из-за которого Генри Эмили ловит паническую атаку, каждый раз когда выходит в люди. Когда в шумной толпе ловит знакомые образы и силуэты, так противно маячившие перед ним и словно поддразнивая. И сводя его с ума.       Генри прикрывает глаза и глубоко дышит через нос. В уме отсчитывает до десяти и открывает глаза. И пугается, когда перед собой видит Шарлотту.       — Папа? — обеспокоенно произносит она. — Ты в порядке?       Генри бледнеет, широко раскрыв глаза, и удивлённо смотрит на девочку. Она выглядит ровно так же, как и в день, когда её остывшее тело он оплакивал тем промозглым вечером под стеной дождя и бесконечным трауром. Шарлотта снова здесь.       В толпе (ровно за спиной Шарлотты) он видит высокий фиолетовый силуэт. Видит, как широко улыбается человек в толпе, и как в толпе поблескивает лезвие ножа. Генри понимает, что от страха не может даже сглотнуть. В голове одна мысль: схватить Шарлотту и бежать. Бежать, пока не останется сил, пока не собьётся дыхание. Бежать, пока не рассеется тягучая дымка страха, а бесконечная толпа людей не рассосётся. Бежать, пока солнце не выйдет из-за туч и не осветит лучами его прекрасную маленькую Шарлотту, которую он не смог спасти в тот день, с которой он не был рядом, но которая снова здесь, снова с ним, жива и здорова. Но стопы словно приросли к земле, конечности одеревенели. Генри не может пошевелиться, сдвинуться с места, даже просто вздохнуть. Грудь сжимает стальным обручем.       — Всё в порядке, папочка? — тревожно спрашивает Шарлотта. — Ты побледнел.       Генри старается улыбнуться, но чувствует, как на лице не дрогнул ни мускул. Он не может потерять её снова. Он снова смотрит в толпу и видит, что человек становится ближе. Безумно улыбается, медленно покачивая нож из стороны в сторону. Вправо-влево, вправо-влево. Генри мутит ещё больше, когда различаются черты внешности человека. Тёмные, вечно не расчёсанные волосы с редкой хаотичной проседью, холодные выразительные глаза цвета чистой стали, тёмные круги под нижними веками, аккуратный нос с небольшой горбинкой, тонкие потресканные губы, едва заметные возрастные морщинки, стройно вытянутое телосложение, болезненно бледная кожа с проступающими под ней червями синих вен, давно нестриженые ногти с грязью под ними.       (Генри почти видит на его пальцах кровь Шарлотты)       Генри невольно делает шаг назад и врезается в кого-то. В нос ударяет знакомый запах одеколона и уши простреливает противный юго-восточный акцент.       — Всё в порядке, сэр?       Генри срывается. Хватает Шарлотту на руки и бежит. Бежит сквозь нескончаемую толпу, в которой видит реки крови, безумные ухмылки и Уильяма Афтона. Девочка на его руках кричит, и её крик тонет в сумасшедшем смехе человека из толпы. Генри бежит с одной мыслью: спасти Шарлотту, во что бы то ни стало. Он не простит себя, если упустит эту возможность. Шарлотта должна быть здесь. Шарлотта должна быть рядом с ним. Шарлотта обязана жить.       — Генри       Его останавливает голос, заставивший Генри встать столбом. Знакомый, родной, с противным британским акцентом голос, но он теперь не режет уши. Наоборот, проходится по ушам Генри райской музыкой. Генри оборачивается и чувствует, как сердце в груди совершает кульбит, а внизу живота карамелью расплывается приятное тепло. В толпе однокурсников он видит человека с тёмными, вечно не расчёсанными волосами, выразительными глазами цвета чистой стали, еле заметными кругами под нижними веками, аккуратным носом с небольшой горбинкой, тонкими губами, не до конца сошедшими подростковыми угрями, стройно вытянутым телосложением и бледноватой кожей. Он неловко улыбается и машет ему рукой.       Генри улавливает знакомый запах — так пахло в коридорах колледжа, в котором они познакомились. Слышит знакомые голоса однокурсников и преподавателей, видит знакомые силуэты, а в толпе стоит он. Человек, с которым он вместе учился и делил комнату в общежитии, с которым вместе занимался одним делом и построил бизнес, с которым он со смехом и кружкой пива вспоминал былую молодость, которого он поддерживал и любил и который поддерживал и любил его.       Уильям, мать его, Афтон.       — Эй, приятель, — его лицо тревожно хмурится, — ты в порядке?       Лицо Уилла расплывается в слезах. Генри ощущает, как его всего сотрясает мнимая ностальгия минувшей молодости. Тех чудных, прекрасных годах, когда всё ещё было хорошо, все были счастливы, живы и здоровы; Шарлотта была с Генри; Майк, Бетти и Кэсс не знали боли и страданий, а Уильям Афтон был тем Уильямом Афтоном, которого Генри когда-то так сильно любил. Любил так, как, вероятно, не любил никого в жизни. А затем он превратился в монстра, и любовь Генри к нему, как в детской сказке, превратилась горькую, обвитую шипами ненависть.       Но в душе всё ещё скребут кошки, и Генри чувствует, что готов отдать всё, лишь бы Уилл (его Уилл) вернулся и снова был с ним. Чтобы монстр, являющийся Генри каждую ночь в кошмарах, исчез, вернув того приятного, умного паренька из его потока, которого Генри однажды встретил абсолютно случайно в толпе колледжевского коридора.       Генри смаргивает слёзы и бежит дальше, сквозь толпу, надеясь, что причудливый мираж развеется и больше не будет причинять ему боль ностальгическими воспоминаниями. Но его хватают. Мгновенье — и из его рук выхватывают его Шарлотту, а сами руки грубо заводят за спину. Полицейские валят Генри на землю и цепляют на запястья наручники. Зарёванная девочка жмётся к запыхавшемуся мужчине. В её взгляде блестят слёзы и страх, а в глазах её отца ненависть и желание убить Генри Эмили, который пытался похитить его дочь. Толпа возмущённо выкрикивает ругательства, а Генри старается унять дрожь и готовое вот-вот выпрыгнуть из груди сердце.       Это не Шарлотта.       И не Уильям Афтон, которому он жаждет свернуть шею, пересчитать каждый позвонок, сломать рёбра, чтобы кости впились Афтону в лёгкие и чтобы он в агонии захлёбывался собственной кровью.       Генри безудержно смеётся и рыдает, когда офицеры полиции сквозь толпу (в которой он больше не видит монстра Уильяма Афтона) ведут его к машине. Даже после смерти этот ублюдок умудряется портить Генри жизнь…