Сюрприз

— Это обязательно? — спросил я, наблюдая, как отец расстегивает ремень на фоне его удивительно светлого и уютного кабинета. Я всякий раз это спрашивал — не знаю почему — наверное, чтобы отвлечься от того, что меня ждет. Я знал, что это не поможет, но не впиваться же взглядом в движения его рук, как пугливый кролик какой-то? Заяц — он хотя бы может убежать, а кролика прирежут на рождественский ужин. Я был виноват и знал это, также я знал, что отец с меня спросит — но всякий раз была какая-то надежда, сегодня ведь день такой хороший — свежий, осенний, солнечный. Когда мы нашей компанией собрались сбежать из школы в деревню, я активнее всех уговаривал маленького Джорджи остаться. Употребил все аргументы, кроме крепкого кулака, но бить тех, кто слабее, не в моих правилах. Разумеется, он все равно увязался за нами, но не привязывать же его мне было?! В деревне он пугливо озирался, но, несмотря на мнимую осторожность, попал под машину. Отделался царапиной, парой синяков и легким испугом, но водитель перепугался, сообщил отцу, и все, включая Джорджи, получили свои отработки и теперь вместо отдыха после уроков подвизались кто где — кто помогал мистеру Кеннелу вспахивать поле, кто чистил туалеты, кто приводил в порядок кабинет биологии с его заспиртованными лягушками. И только я один — как самый главный, конечно — не мог отделаться простой отработкой. Отец молчал, держа в руках сложенный вдвое ремень. В его лице не было злости, несмотря на сжатые губы. Оно было даже светлым. Я знал, что он бушевал вчера, когда это случилось, но сейчас был уже спокоен. Он молчал, потому что я и сам знал, что мне нужно сделать. — Я понимаю, что тебе стыдно, Джимми, — сказал он почти мягко. Да. Не то слово. Я спустил штаны с бельем и повернулся к нему спиной, наклонившись над столом. Так ненавижу, как стол всей своей видимой твердью впивается в живот, ненавижу это почти так же, как саму порку. С другой стороны, когда ты вот так зажат — между твердостью стола и твердостью горячих отцовских рук, иногда чувствуешь, что понимаешь что-то важное. Что-то правильное. Что никак не понять другим способом. Не то чтобы я нарывался специально — разумеется, нет, Боже упаси. Просто у отца были четкие правила, которые нельзя было нарушать, наказания за них и твердая уверенность, что человек должен отвечать за свои поступки. В моем случае отвечать значило немного больше, чем для всех остальных. «Если ты лидер, — наставлял отец, — ты лично отвечаешь за каждого. Лидера уважают только тогда, когда он думает о других». Я был с ним согласен. Возглавляя школу, он вел себя именно так, как и учил меня, и если и требовал с кого-то много, то я знал, что с себя он требует втрое больше. Зато все: учителя и ученики — были убеждены, что им не страшно ничего — даже правительство, полиция и весенние ливни. Его отец — мой дед — был капитаном дредноута «Серебряное крыло». Он пошел ко дну со своим кораблем в страшный ноябрьский ливень 40 лет назад — отдав шлюпки всей своей команде, кроме старпома, его ближайшего друга. У Красных скал они оба встретили свою последнюю ночь. Моему отцу тогда было десять, и пережить горе он смог только благодаря матери. Она говорила: «Твой отец умер героем. Мы его потеряли, но он ушел достойно. Представь, сколько семей его благодарят. Мы тоже должны быть героями, Майкл, ведь отец наблюдает нас с созвездия Скорпиона». Смуглый, со светлыми усами и в парадной форме дед был изображен на портрете в кабинете отца. Дома висел и другой портрет — их вместе с бабушкой. Никого из них я не застал живыми, но любил — и портреты, и рассказы о них. Я воображал, что однажды тоже стану героем, как мой дед капитан Фейнстон. Но в основном мне было ужасно стыдно — оттого, что дед регулярно видит, что мне в очередной раз приходится спускать штаны. — Джордж мог погибнуть или серьезно пострадать, — сказал отец сурово. А то я не знаю. Господи, если бы отец порол без нравоучений, выдержать это было бы намного легче. Иногда мне кажется, я бы вытерпел вдвое больше, лишь бы это происходило молча. Первый удар обжег кожу, а я сцепил зубы. Нет бы Джорджи всыпать то самое, ему бы самому не помешало, но нет — он мелкий и щуплый, а еще без отца, его жалко. А меня не жалко…ох! Отец, собственно, меня никогда не щадил, и в целом меня это не злило — не хватало еще унижать меня тем, что я не могу выдержать даже ремень. Но вот в процессе… Я бросил считать удары — на ягодицы все равно будто разлили кипяток. И ненавидящим взглядом уставился на бюст Минервы на отцовском столе. Повезло ей — не помню, в мифах ей вообще когда-нибудь прилетало от Зевса или она уже родилась мудрой? Если бы она была статуэткой, а не бюстом, ее зад располагался бы ровно на уровне моих глаз, поэтому порку на отцовском столе я называл «поцеловать Минерву в задницу». Разумеется, только среди друзей — если бы отец услышал это из моих уст, еще бы, чего доброго, добавил. — Объясни мне, — говорил он, подкрепляя каждое слово свежим ударом, а я уже не удерживался от стонов, — что ты сделал, чтобы этого не произошло? Я иногда думал — а спросить такое без ремня нельзя? Явно же разговор пошел бы лучше. — Я…ай…я…говорил…ай, ну пожалуйста…я говорил с ним и убеждал не ходить, — и так сложно выдерживать дыхание, а он еще просит осмысленно разговаривать! Потому что, если, не дай Бог, будешь не осмысленно — возьмет розги. Он может. — То есть, — кивнул отец, — вариант НЕ нарушать правила и никуда не ходить тебе в голову не пришел? — он сопроводил эту фразу чередой жестких ударов по низу ягодиц, и один из них хлестнул по ногам. Я прикусил губу. — Что вам мешало? Через месяц же открытый день! Отец явно не понимал. Во-первых, то всей школой, и гулять, натыкаясь на учителей или его самого — никакого удовольствия. Во-вторых, я покупал сигареты, и, если бы я не пришел, Дин, сын местного лавочника, с которым у меня была договоренность, решил бы, что я его обманываю. Ну и, если честно… Черт, что ж так больно-то! Если честно, мне просто хотелось сигарет. И свежих приключений. И все бы обошлось, если бы не чертов Джорджи! Никогда больше его никуда не возьму! — Повезло, что Джордж отделался парой царапин — ты это понимаешь? — я действительно понимал, конечно. А еще понял, что у меня выступили слезы — то ли от боли, то ли от общей бури эмоций — и от облегчения, что все закончилось так, а не тем, что Джорджи в больнице. Хотя я бы… черт возьми! Я бы предпочел обойтись и без ремня. Я выдержал еще десяток ударов, прежде чем изловчился вытереть слезы рукавом. Одна, кажется, даже упала на стол. Ладно, одна — это не так страшно, даже если дед видел. Это же всего одна, почти не стыдно. А Минерве все равно — она каменная. Но эту слезу я на всякий случай тоже стер рукавом. — Одевайся, — бросил отец, и я выдохнул с облегчением, хотя поворачиваться к нему и смотреть ему в глаза было чудовищно стыдно. Но без этого обойтись было нельзя. Я подышал, натягивая белье и брюки и взглянул на деда. Несмотря на все, если честно, мне показалось, что он мне по-доброму подмигнул. Когда я повернулся, отец уже застегивал пряжку. Он положил руку мне на плечо. — Не сердись на меня, Джимми. Наша семья — лидеры, и наши ошибки могут стоить дорого. Но я в тебя верю, — мягко кивнул он. — Можешь идти. Я постарался кивнуть в ответ как можно почтительнее и шмыгнул из кабинета, как только это стало достаточно вежливым. Никого видеть мне, если честно, не хотелось, и я пошел в ученический туалет на втором этаже — где у меня, собственно, хранилось мое сокровище. Раз уж я все равно получил за эту вылазку, нужно хотя бы использовать все ее возможности. Эта мысль, а еще возможность спокойно размеренно дышать, не прерываемая ударами, меня немножко успокоила. Однако, когда я вошел в туалет, там не было пусто. Я столкнулся с незнакомым парнем в нашей темно-синей школьной форме. Новенький? Это меня всегда настораживало почему-то. Отец говорил, что я должен быть гостеприимным с новенькими, а не подозрительным — это ведь почти то же самое, что он бы подозрительно смотрел на любого нового преподавателя. Но я ничего не мог с собой поделать. И кроме всего прочего, этот, выходя из моей заветной кабинки, засовывал в карман мою заветную пачку — белую, с сине-золотой каймой. — Не понял, — миролюбиво сказал я, не успев придумать ничего более осмысленного. — Это мое, — сухо бросил он, пытаясь уйти. В этот момент я осознал сразу две вещи. Во-первых, наше мирное существование Ипсом-Хауса действительно нарушено новым человеком. А во-вторых, этот человек прямо сейчас врет мне в лицо. Уверен, мы подружимся. Я перекрыл ему выход. — У нас не принято брать чужое, — сказал я. — Верни на место и разойдемся мирно. Новенький положил пачку в карман, сложил руки на груди и закинул голову назад, тряхнув челкой. Попытался рассмеяться, но вышла только жалкая ухмылка. — А то что? Я обмозговал расклад сил — если я прямо сегодня попадусь еще и за дракой, которую к тому же не смогу объяснить отцу, будет очень весело. Если еще и выяснится, что я подрался из-за сигарет, деревни мне не видать до конца года, а сидеть я не смогу вообще никогда. Черт, и принесло же этого засранца сюда сегодня так невовремя! — Меня зовут Джеймс, — я протянул ему руку быстрее, чем успел сообразить, что делаю. — Чарли, — он пожал ее мне слегка удивленно, видимо, тоже не совсем соображая, в чем дело. Впрочем, он довольно быстро отмер. — Так я могу пройти? — Ага, — я кивнул и посторонился, а он вышел, взмахнув пиджаком с таким достоинством, как будто покидал не сортир, а как минимум зал королевского дворца. Когда я остался один, то на всякий случай все-таки проверил свой тайник за унитазом — ну мало ли, вдруг он сказал правду? Но, разумеется, рука нащупала только пустоту. Рассеянно отлил, с шипением одевшись и раздевшись, и, уже споласкивая руки и лицо в раковине, подумал, что у меня, похоже, образовался враг. И что очень скоро он это поймет. Ведь это я знаю здесь каждого преподавателя, каждую кочку и каждую собаку. И подставить его мне не составит труда.