Работа - это праздник

— Willkommen, — тягуче тянет он, вставая с одного из деревянных стульев. Тот пошатывается — кривой на одну ногу. Такие только для сцены — прихожане сидят на венских, с мягкой кожаной обивкой и вылизанной до блеска белой спинкой. Ярослав тоже качается в сторону на каблуках туфель, не потому что не умеет как надо с ними управляться (он знает множество способов), а из-за головокружения. Он всегда выпивает много перед ночью, только в деловых целях, и это — в первую очередь — веселит зрителей. Еще бы. В стельку пьяный, одетый как подворотная баба парень, от всей души и всего горла заявляющий, что рад видеть каждого, при том ничуть не сомневающийся в собственной адекватности. Ярослав балансирует на тонкой грани между смехом и насмешками. Она есть благодаря укоренившемуся среди завсегдатаев мнения, что он тут — вроде конферансье, не чурающегося экстравагантных нарядов. Это так, но про другую долю его деятельности никто не скажет, а зашедшие на огни случайные прохожие лишь пару раз за ночь выскажут предположение. Их осадят бывалые, и обязательно отвлекут две девицы с алкоголем. Его ценят и защищают. Ярослав и сам подходил к излишне проницательным, но не уничтожить в пух и прах мелкие сплетни низким, пьяным смехом, полностью лишающим подозрений, что на такого безумца кто-то позарится, а завлечь новых клиентов и подогреть вино в крови риском. Пить хочется и можно, запрещено только запрещать, но если не брать в расчет, что уже достаточно, придется заново красить губы после половины бокала. А это хотя и выглядит до покалываний по коже сексуально, если делать по-блядски, правильно, развеивает иллюзию, что все они — красивые от появления на свет ночные бабочки. Зал после дня всегда полнится, и Ярослав считает это своей заслугой, не внимая сладкоголосым просьбам танцовщиц умерить пыл. Сколько ни жалуются, всегда всех обслужить успевают, и денег им больше идет. Боятся не риска, для них вся эта работа — риск и наркотик, как и для него, боятся встретить человека, который вынудит отпустить ветреность и загореться ровным сильным чувством. Он с загадочной хитрецой в глазах оглядывает собравшихся, с интересом глядящих на него. Новых Ярослав не видит, за что мысленно дает себе под зад, но хоть все и постоянные, внимание их, как и в момент его первого выхода на сцену, не ослабевает. Он приветствует всех еще раз, никогда не скупящийся на радостные восклики, игриво спрашивает косящимся языком про настроение, и публика аплодирует, отдельными ртами отвечая, естественно, что все прекрасно. Иначе и быть не может. Губы не сдерживаясь поднимаются уголками вверх и складываются в улыбку, взгляд блистает искренней благодарностью, за которой незыблемое понимание, что люди оказывают теплый прием в ответ. Это приятно — получать отдачу. Но он должен сейчас отдаваться. За ним, за этой сценой — девочки — как выйдут танцевать, хотя вошедшим сюда нет большого дела до танцев после его выхода, и мысли их витают в направлениях погорячее. Ярослав разглядывает лица людей из-за занавеса или, чаще, занимая самый ближний свободный столик к сцене, буквально — садясь в центр плотного деревянного круга, покрытого скатертью, — стулья всегда заняты. Люди могут смотреть на еду в тарелке, в которой внутренней насыщенности больше, чем в танцах, в которые безусловно вкладывается физическое усилие, постоянно оттачиваемое, но не желание. И люди хотят смотреть на него. Ярослав сначала относил это к своему необычному характеру, видному даже в то замутненных, то острее столового ножа взглядах, посылаемых тем, кто пристает к нему, и быстро понял, что не в личностных чертах дело. Носящих шляпу набекрень много, но мало тех, кто искренне открыт обществу со всеми его недостатками, открыто бросает им вызов и отдает свою любовь во имя существования радости. Не во имя добра, которого много только в этом кабаре, но радости, которая есть в каждом дне, и за которую, как за бутылку дешевого свежепривезенного шампанского, стоит бороться. Даже если радость выражается в тесных прикосновениях, нежеланных поцелуях и пристальных взглядах, он готов отдаваться. Самоотдаваться. Чем бы это ни было. — Оставьте все свои заботы за дверью! Я вижу, жизнь вас не зачаровывает. Нет! Здесь!.. Жизнь прекрасна! — от рьяной жестикуляции его снова ведет в сторону. Ярослава никто не заставлял надевать туфли, этот образ — подарок каждодневному празднику, часть его открытости людям. «Бери — не хочу». Все хотят брать, не все знают — как. Он, конечно, не первостепенная здесь персона, формально, но чтобы поймать за крылья, нужно постараться. Работа у Ярослава как у врача из дома умалишенных, только подход умнее, тропа к нему новая. Он не выслушивает проблемы посетителей, он затмевает их радостью. Другие мотыльки делают это физическим трудом, он — словами, походкой, актерством, и только пару раз приходилось отдавать еще и тело. Это не сложно, и к тому же приятно — редко когда кто-то дарит свою любовь в ответ. В этих случаях она свыше ответа. Он сам никогда встречи не инициирует, но соглашается всегда охотно, если человек не местный и надолго не задержится. Тогда никто не болтает, не пойман — не вор, и наряд проститутки можно носить не побаиваясь людей с револьверами, даже деньгу в чулок засунуть, чтобы говоряще из-под него выглядывала. В случае чего, их тоже можно обслужить. — Я буду вашим компань…сьоном, — продолжает Ярослав, расставляя шире ноги и размазывая побольше помаду. Давно у него никого не было.