Uncertainty.

      Ему этого недостаточно. Может, купить ещё одну камеру?

      Когда была последняя вылазка? Господи, месяца два назад — не так давно, учитывая, что месяц он провалялся дома с гипсом на ноге. В кромешной тьме холодной советской квартиры, в полном уединении со своими мыслями. Зато с включённым сутками монитором компьютера.       На экране картинка будто застыла: по ту сторону обзор на небольшой затхлый диван, и человек, неподвижно восседающий на нём в позе сколиозного горбуна. Такая же темнота, как и внутри его квартиры, за исключением более яркого источника света, нежели монитор. Фёдор припоминает телевизор. Плазменный, широкий, не самый современный. Пылищи на нём собралось в сантиметровый слой, но хозяина не волновал порядок в квартире, даже если приходится оставлять окна открытыми на проветривание, иначе жить в ней невозможно.       Первый раз. Это первый раз за всё время слежки, когда плазму в этом помещении включают — обычно шатен сюда приходит с ноутбуком, либо разговаривая с кем-то по видеозвонку, либо просматривая сериалы-фильмы нетфликс, засыпая где-то на середине. К сожалению, камера имеет много слепых зон, но её нынешнее расположение самое удачное, чтобы наблюдать за человеком в комнате, и быть при этом незамеченной. Что же такого интересного вдруг нашёл на каналах телевизора житель двадцати трех квадратов узнать не получится.              Сколько они знакомы? Год? В начале ноября того года они впервые познакомились. Случайно. Сейчас февраль, значит, чуть больше года. Удивительно, что за такой большой срок Достоевский не сделал первого шага, чтобы хоть чуть-чуть сблизиться с ним.       В принципе, он и не должен. Не должен в принципе хотеть сближения: они соперники, конкуренты, их цель — получить высокую должность, на которую претендуют помимо них ещё несколько человек из коллектива. Честно, Фёдор считает, что они им даже в подмётки не годятся.       Долгое время он был сукиным сыном, подхалимом, но невероятно харизматичным джентльменом с замашками идеального прошлого, настоящего и будущего. Искуссно выстроенный образ успешного мужчины, чьей проблемой мог быть только остывший кофе по утрам и потерянный в кипе бумаг отчет, к которому на деле ни разу не прикоснулись. Его любят дамы, его уважают мужчины, с ним считается начальство. Идеальная партия для скучающего, немотивированного Достоевского, идеальный игрок, оппонент, чьи дальнейшие шаги не просчитаешь за два-три хода. Он вписывается во всевозможные рамки общественности, и в то же время сильно выделяется, мастерски выскальзывая из монтажной области и вытекая из задника красивой картинки, своевольно и нагло меняя её композицию своим отсутствием до полной неузнаваемости.       Идеальный.       И лживый ублюдок.       Фёдор единственный, кто знает, что прячется под офисным аутфитом, единственный, кто в курсе, что кофе Осаму на дух не переносит, единственный, кто видел, что вместо полноценного мытья головы он использует сухой шампунь. Очевидно, что не на постоянной основе.       Факт всезнания льстит, тешит раздутое эго. У Осаму много поклонниц, и только он имеет честь знать о таких мелочах, совершенно неидеальных мелочах. Знать о меланхоличных вечерах, истериках с лезвием в руках, ночных проявлениях дипсомании с субботы по воскресенье. Но назвать себя поклонником — язык не поворачивается.       Не ясно только одно: как его угораздило. Вляпался нелепо в вязкое болото из смешанных, неоднозначных чувств; хоть замри, хоть чертыхайся, трясина засосёт тебя рано или поздно. Интерес, граничащий с безразличием, восхищение — с отвращением, понимание — с осуждением, обожание — с неприязнью. Его чувства можно поместить на чаши весов, и они бесконечно будут перевешивать друг друга по очереди. Наверное в неопределённости как раз кроется причина слежки. Может, так он пытается удивить себя, открыть свои глаза, посмотреть под другим углом на этого человека, чтобы в конце концов весы замерли в одном положении, склонившись раз и навсегда только в одну сторону.       А что делать потом?       «Потом» это когда?       Когда к нему вернётся определенность, рассудительность и осознанность. На этом этапе саморефлексия не даёт никакого результата, и это… огорчает. Остается только планировать своё поведение. Нужно быть готовым к любому исходу.       Коллекцию пустых немытых чашек пополняет еще одна, последняя, которая оставалась до этого момента чистой. Фёдор лежит на своих предплечьях, исподлобья глядя в монитор. Сидит здесь уже четвёртый час, потом ему предстоит просмотреть запись с шести утра: в этот час начинается утро Дазая. Сегодня его не было на рабочем месте, сегодня Фёдор первый день, как вышел с больничного на работу, так что отстутствие его дружелюбного коллеги очень занимательно. Без причины, на самом деле, Осаму никогда не пропускал рабочий день, и было интересно, чем он занимался эти сутки, пока Федя выполнял и свой, и чужой дневной объём работы. Нужно только дождаться, когда тот ляжет спать. Но шатен уже битый час сидит на диване, время от времени меняя позу, просто не вылезая из телевизора. Достоевскому, признаться честно, даже немного наскучило это.       Он ничего не потеряет, не пропустит, если встанет на пару минут, чтобы уйти помыть все чашки, скопившиеся на столе. Фёдор выпрямляется, устало вздыхает; время два часа ночи с десятком. Мужчина зевает, толкается ногами в пол, немного отъезжая на своём кресле назад, и расправляет руки в стороны, ленно, да от всей души потягиваясь. Позвоночник удовлетворительно хрустнул, ноги вытянулись вперед, вырвался непроизвольный зевок. Чашки подбирают за ручки, среди них затесалась единственная кружка, и в общей сумме получается шесть ёмкостей, с которыми брюнет удаляется из скучающей комнаты. Локтём включил свет на кухне, собрав все косяки коридора в черной темноте, поморщился, соответственно, от яркого света. Помещение наполняется шумом бегущей воды и редким стуком посуды о поверхность металлического поддона — хороший фон под куцые мысли.       По возвращению Федя собирает меньше косяков, так что прибитые локти, плечи болят с меньшей обидой и раздражением на стены собственной квартиры; кресло скрипнуло с появлением на нём веса, брюнет придвигается ближе, уставившись обратно в экран. Брови самопроизвольно подпрыгнули.       Наконец-то картинка разбавилась: Осаму, конечно, сидит всё так же на диване, но на его коленях разместился ноутбук. Видать смотреть чего собрался, Достоевский бесстрастно подпер рукой щеку, скучающе созерцая следующий акт. Наверняка взялся за фильм, который пятую ночь досмотреть не может. Странно, что без снеков, ну или, как минимум, зажаренных креветок, купленых на развес в супермаркете. Фёдор даже прощает такие отклонения от канона в первые секунды, пока не происходит… это.       Достоевский выпрямляется на своём кресле, потерянно хмурится: сон в глаза впился наверное, значит надо пальцами протереть веки, что и делает мужчина. Промаргивается хорошенько, стирает влагу с уголков. И вроде помогло. Привидится же… Брюнет расслабленно выдыхает, откинувшись на спинку кресла, и прикрывает глаза. Нет, камера не столь велика и цветом сливается с тьмой меж потолком и стенкой — невозможно её найти. Хоть с первого взгляда, хоть со второго, третьего, четвертого… Бредни уставшего мозга.       Стоило открыть глаза, закрыть их уже не казалось возможным. Картинка на мониторе показывала… безумные вещи, Фёдор затаил дыхание; Дазай хорош в том, чтобы вынуждать сомневаться в собственном рассудке. Бинтованная рука сползла под ширинку джинс — обычно он ходит в брюках, а дома сидит в широких шортах, значит точно весь день не дома просиживал — на чужом лице пляшут цвета от монитора, из динамиков раздался искаженный звук мужского... стона? Брюнет неверяще придвигается ближе к столу, уставившись в экран. Блять, он смотрит...?       Однажды он представил, что мог бы застать сцену мастурбации, так что на такой случай был припасён сценарий: просто ради своей сомнительной порядочности выключить запись с камеры и свернуть трансляцию, уменьшив звук до нуля. Никакой неловкости, никакого непонимания, как стоит себя вести с этим человеком потом. Но почему-то сейчас Федя сидит, не шелохнувшись, смотрит, впитывает в себя все происходящее на экране, взгляд как назло держится на выражении лица Осаму и его пахе, где теперь из расстегнутой ширинки выглядывала мужская плоть.       Дыхание сперло, во рту скопилась слюна, вместе с тем Фёдор чувствует нарастающий жар внизу туловища, чувствует, прости-Господи, желание из-за открывшегося вида. И он позорно терпит, борется с плотским влечением, но глаз так и не отводит, не упуская ни секунды того, что видит, найдя в этом потребность. Сведенные к переносице брови, прикрытые в безмятежном блаженстве глаза и непрерывно двигающиеся уста беззвучно шепчут под нос себе что-то, что Достоевский просто обязан был слышать. Впечатление, будто тот не смотрит ролик, только вслушивается в некачественный звук, медленно терзая себя и его в том числе. И Фёдор болезненно сжимает руки в кулаках, впиваясь ногтями в мягкую кожу, задыхаясь от собственного желания, влечения, и стыдливо замечает, что ему действительно нравится то, что он видит. Не столько на физическом уровне, сколько на духовном. Голову кружит.       Задушенный стон раздается прямиком из его динамиков, его владелец обессиленно откинул голову на спинку дивана, хмуря брови в недостающем удовольствии, что щеки брюнета покалывает от обласкавшего их жара, одна из рук беспомощно и безвозвратно спускается под стол, прямиком к резинке своих штанов — держался он долго. Невыносимо.       В комнате мешаются учащенные блаженные стоны из динамиков и тяжелое реальное дыхание. Осаму стал звучным с того момента, как Фёдор сдался во власть похабного влечения; мужчина держится рукой за лоб, уперевшись локтём в стол, пока другой уже пытается добиться разрядки минут девять. В отличие от Дазая, брюнет очень тих, почти беззвучен, вместо этого задушенно выдыхает, шепчет что-то неразборчивое, и моментами закрывает закатывающиеся глаза, когда картинка на мониторе становится слишком горячей для него, что пальцы на ногах подгибаются, удовольствие становится острее да в дрожь от недогона бросает. Голос вдруг стал звонче, протяжнее, собственная рука ускоряется в своем темпе, уже ощущая характерную усталость, глаза вновь едва распахнулись, чтобы увидеть, как по ту сторону экрана такой же возбужденный мужчина держит рот открытым в потоке бесконтрольных стонов, двигаясь ладонью столь же быстро, как и он. Сердце заходится в бешеном ритме, бездумно бьется в ребра, лезет вверх, в самую глотку, пока член в своей руке начинает предоргазменно пульсировать — конец намного ближе, и Фёдор несдерженно охает в желании закончить, достигнуть своего пика, и его желание будто слышат: Осаму крупно дергнулся на диване, издав немой стон, замедлил темп руки, кажущимся теперь таким тяжелым, выжимающим, и доводит Фёдора до грани прежде, чем кончит сам. Достоевский буквально выжал из себя оргазм в момент, когда Дазай попытался сказать что-то внятное.       — Ф-Фе—, –но успешно провалился в этой попытке, протяжно простонав, когда собственное освобождение обрушилось на него грудой камней.       Раздаётся тяжелое, учащенное дыхание, Федя пытается восстановиться, пока его плечи слегка содрогаются. Чистая рука тянется к влажным салфеткам, мужчина откидывается на кресло, и с трудом и ворчанием открывает упаковку, чтобы наконец убрать всё это безобразие. Секунды эйфории протекли быстро, мимолётно, на её место явились стыд и омерзение, вытерев руку и член, Достоевский разочарованно вздыхает, скорчив самое брезгливое выражение. Самое время, чтобы обдумать низменность поступка, разглагольствуя о своих мотивах при имеющейся неопределённости, и в конце концов уйти в душ в тщетных попытках смыть с себя грех. Так не работает, но руками психосоматики он простит себе случившееся. Сейчас мужчина поднимает глаза на монитор — просто убедиться, что это все события на сегодня.       Его передёргнуло.       Лицо объекта наблюдения поднято прямиком в сторону камеры, глаза будто смотрят в неё, неотрывно, долго, теперь это нельзя списать на усталось, недосып. Осаму определенно точно смотрит в камеру, не выражая ничего, кроме сытого довольства. Брюнет хмурится и кусает нижнюю губу.       Осаму машет теперь чистой рукой.       Блять.       Взгляд шатена вдруг прыгает в сторону телевизора, а затем обратно на камеру. Улыбается бессовестной улыбкой, смотрит глумливо, будто обвел его вокруг пальца. До Достоевского нещадно быстро доходит.       Он поднимается с кресла достаточно резко, чтобы то отъехало назад, оборачивается по сторонам, скользя взглядом по потолку. Мечется им из угла в угол, пока совершенно случайно не замечает очень тусклую красную точку между книг на стеллаже. Забавно примерно с той же стены, что и у Дазая в квартире. Достоевский оборачивается обратно к монитору, уперевшись руками в стол. Выражение лица Осаму выражало полное ликование, хотя Фёдор не видит явных причин для этого: камера поставлена была сегодня, пока его дома не было. Он бы заметил в полной темноте несвойственную его комнате красную точку, пускай и достаточно утемнённую. Но, что странно, никаких следов взлома и проникновения: наблюдательность Достоевского не подводила его никогда.       Телефон на столе разрывается вибрацией, мужчина взглянул на экран и с безразличным вздохом взял трубку: он быстро пережил сумбур из чувств.       – Да?       – Если тебя случайно заинтересовало, как я это провернул, то можешь случайно поймать меня после работы завтра и извиниться за случайный месячный больничный, из-за которого мне пришлось отпахивать ещё и за-те-бя, – улыбка сквозит в голосе, Федя беспристрастно смотрит в монитор, молчит. Его голова пуста, думать нечего, ему просто потребовалась... пауза, именно.       – ...Хорошо.       – Отлично, тогда до завтра, коллега! – трубку бросили.       Фёдор едва щурится, положив телефон на стол. Что ж, это...       Это невероятно. Невероятно забавно и, чего греха таить, интригующе. Мужчина самопроизвольно улыбается, сгорбившись над компьютером и выключает трансляцию, сохрання запись, а затем выключая его. Это лучше, чем он мог бы себе представить, буквально идеальный исход из всех уместных, а главное никаких душевных терзаний, обид и ненависти к себе. Дазай занимателен, не разочаровывает, и завтра он определённо выкинет ещё что-то, что Фёдор сможет предугадать уже сегодня, в самую последнюю очередь. Он даже не остается, чтобы посмотреть дневную запись – он уже знает, что на ней пустая комната, так что в предвкушении завтрашнего дня Федя отправляется спать.

Завтра особенный день.