Голос, мелодия, слова

      Отпуск. Им действительно нужно было отдохнуть на отпуске, забыть про борьбу хоть на чуть-чуть, вспомнить про себя и друг друга, а не рвать жилы на выяснения отношений в самом неподходящем для этого месте. Худо-бедно, но найти равновесие наедине.       Ещё бы: ведь гораздо приятнее, когда по лицу проходится что-то вроде лёгкого ветерка, а не когтистые лапы цветастых — не все они таковы, но всё же — монстров из преисподней. Носить что-то полегче, чем вынужденное множество слоёв футболок-толстовок или уплотнённые костюмы. Наблюдать за чем-то попроще — природой? — чем за множеством многоэтажек. А для всего этого, например, можно выбраться в какой-нибудь другой город.       Смотреть иногда на свои руки в любом месте — уже как привычка; знаки, знаки проходятся серыми, редко во время пения — радужными молниями-зигзагами по всему телу, обнимают всё тело собой. Глядишь на ладони и всё ещё ожидаешь будто: а не превратятся ли мои пальцы и ногти в потемневшие лапы-коготки, не охнет ли Зои и не отпрянет ли она снова.       Мы ж всё устаканили, всё уяснили — говорится в голове, беспокоиться не о чем, а Зои, заботливая, не испугается, она обо всём знает и поможет.       На душе кошки всё ещё скребутся по спине и лёгким.       Не хватало ещё задасться вопросом, как общественность смогла волшебным образом принять эти шрамы — истинного их значения ведь никто не знает. И они ж не на одном закрытом одеждой месте — по всему телу почти. «Хантрикс» настолько любимы, что смогли проскочить и здесь, через устоявшиеся традиции о чистейшей коже корейцев. Одна фанатка даже написала в сети в о том, какие же у Руми классные новые «татуировки».       Хмыкает про себя: ну да, действительно, «татуировки» очень круты; волосы, кстати, с раннего детства тоже крашенные.       Иногда ей думается про себя: как же «Хантрикс» каждый день рискуют собственными жизнями. А если умрёт одна из них? Как оставшимся двум дальше жить? Но... не просто так они охотницами стали же.       И вроде все трое в их команде к этому привыкли, но задумываться серьёзно — каждый раз, как впервые за долгое время «приличной еды» и постоянного спасения мира выпить оснащённую сильнейшими газами колу.       Они раздельно демонов не боятся, вместе — и подавно. Но всегда ж стоит понимать, что «светящиеся мечи» и «костюмы демонов» — настоящие. И фанаты на концерте же им каждый раз верят на зубок, будто это всё — чудесатое шоу. И менеджеры с Бобби тоже свято в этом убеждены.       Концерт. Да, концерт: пришлось объяснить и внедрить в головы зрителям всё так, будто огромный, красный, горящий Гви-Ма и толпы демонов были частью очередного великолепного и масштабного шоу, обогащённого кучей спецэффектов, будто это всё было прощанием с «Саджа Бойс», которые внезапно сгинули в небытие. Мол, наверное, решили, что быть музыкантами — не их призвание, распались и решили разъехаться из Сеула раз и навсегда.       Как это странно: сцена всегда была для Руми местом работы и одновременно неким олицетворением дома, где в танцах и пении можно было выпустить страсть и душу. И в одночасье — но совсем на немного — оно стало кошмаром из-за, как сначала казалось, сбывшихся страхов.       Она подумала, что её предали. Хотя правильнее, наверное, надо было сказать, что это она предала их.       Голова аккуратно — врёт себе: сумбурно — распутывает клубок мыслей по порядку, прокручивая те воспоминания, о которых помнить бессмысленно, ведь это были не они, совсем не они; они бы никогда так не обошлись с ней, и всё же вспыхивают красные прожекторы:       это неестественные движения, даже под старательно выточенным танцем заметно, а далее происходит непонятное и пугающее.       Раздевают — нет, не то слово, которое хотелось бы употребить, потому что слишком странные эмоции вызывает, не к месту. Правильнее: стягивают одежду, рвут напополам, дают другим смотреть на настоящую себя, и в дрожь от такого бросает, голову тонким холодным одеялом накрыли.       Бросают порванное на пол сцены и смотрят-пожирают её презрительными глазами — мурашечное по спине и рукам от страха и разжигания чего-то в кромке тревожно-стрекочущей души, но глоток: по ночам до сих пор представлять это в голове завораживающе —       — они обе на неё смотрят своими глазами, словно голодными, словно жадными, будто, будто хотят —       — Ру-у-уми, ты здесь?       Протяжное, звонкое от Зои и щёлкающие пальцы прямо перед носом, за ними — волны, закатное оранжевое небо и садящееся солнце, которое нет-нет, да норовит вместе с собой забрать всё тепло с пляжного белого песка под ногами. В ушах теперь не идеальный дуэт голосов не-Миры и не-Зои поёт, а шум моря колышится.       Вместо «ты в порядке?» спросить «ты здесь?».       Не «у тебя всё хорошо?», а «ты всё ещё с нами, тут, не оторвалась от мира в мысли?».       Какая же ты проницательная, Зои. Я тебя поняла.       И только сейчас выныривает, запах апельсиновых духов подруги накрывает её с головой — они отдыхают. Специально же выбрались сюда на пару недель, чтобы провести время друг с другом. В кои-то веки они единогласно приняли предложение Бобби отправиться в дорогущий отель в Чеджу — тут и море рядом, и закаты яркие.       — Ясно... в мыслях всё ещё работаешь, верно? — хмыкает Зои; её тёмно-синие и длиной ниже плеч волосы, обычно закрученные в две незамысловатые гульки, струятся водопадом вниз почти что перед носом Руми. — Не хочешь к нам с Мирой на море?       Руми тянется рукой к ней, но тут же отдёргивает — нет, нельзя так, она твоя подруга, раньше между вами никогда такого не было. Однако кажется, Зои даже это странное движение нисколько не смущает.       Одетая в купальник и шорты, она упёрлась руками в колени и склонилась над головой Руми. Словами Руми не находится, но Зои, судя по её улыбке, это и не нужно. Нет, хочется ей сказать тысячу слов, поведать о своих мыслях — а не выходит, потому что слова в горле застряли, сейчас не к месту будет, да и Мира не рядом. Без неё ничего полноценным ощущаться не будет.       Вы мне всю голову занимаете. Что с вами обеими происходит?..       Руми обязательно им всё расскажет, когда они вернутся в номер.       По крайней мере, Зои на это надеется.       Потому что они очень долго к этому шли — она и Мира, к становлению настоящей гармонии. Только без Руми никакой гармонии не получится.       Потому что: неужели она опять что-то не так сделала? Опять слишком перебарщивает с идеями, вниманием? Опять недоглядела за кем-то? Опять что-то упустила? —       — нет, стоп, нельзя так думать, не нужно этим голову забивать: они обе ж ей говорили, что она полноценна для них и со своими эмоциями, что она может чувствовать себя по-настоящему дома рядом с ними. Да и вообще, мир-любовь-леденцы, а больше ничего им в жизни не надо.       Да, именно так слаженно между ними должно всё быть, думает Зои.       И Мира, по пояс находящаяся в воде, врывается в их тишину выкриком издалека:       — Ну, девочки! Вы там как, идёте? — что-то плюхается у неё под руками: чего она с водой делает? — А то самой мне в одиночку волны гонять что-то скучно!       Мира, как всегда, умеет ярко напомнить о действительности. Неожиданно бодрая сегодня для себя. Так бывает, лишь когда её пронизывает хорошее расположение духа на весь день.       И — как интересно: раз в округе пляжа никого нет, значит, и копьём пользоваться в развлекательных целях можно. Мира всегда осторожная, в любой момент взмахом руки расстворить его может.       Что ж, можно встать, взять с собой недопитую вишнёвую газировку и оттряхнуть летнюю юбку от песка, чтобы побыть с Мирой и Зои вместе.       (—Как мы можем быть вместе, — сокрушённо молвит Зои, — если мы не можем отличить твою ложь от твоей правды?       Внешне Руми вся в противовес всё ещё блестяще выглядящим подругам растрёпана, но не менее рассеяна; внутри все органы точно трещат по швам, и она готова хрипеть от безысходности. Объясниться невозможно: про́пасть между ними с каждой правдой из её уст становится ещё шире.       Её подставили. И если перед этим Руми казалось, что от неё отвернулись исключительно лишь двойники подруг, то теперь они — настоящие — и вправду отворачиваются от неё прямо сейчас.       — Я чувствовала, что всё проходит слишком гладко...       Не нужно, Мира. Вы ведь — последнее, что у меня есть; всё, что ассоциируется с категориями «близость» и «семья». Не уходите, прошу.       — Мира, нет! Вы разве не видели это? Не видели золото? — и Руми готова признать, что золото, победа на премии — это последнее, о чём она сейчас волнуется. — Мы так близки!       Но они отсупают, делают шажок назад в недоверии, и это недоверие жжёт Руми горло и душу: она корчится, начинает кричать «нет», как в дикой истерике.       «Мы так близки», и обе испуганно, еле силясь, направляют на неё оружие. Против неё.       Отказываются от неё.       Это разрастается щупальцами боли с ног до головы; нет больше совместных шуток и борьбы против невозможности, всё разбито вдребезги. И исправить уже ничего не получится.       «Мы так близки».       Так близки — к победе или к друг другу?       Что я для себя решила?       Неважно, ведь я уже всё испортила.       Единственный выход — бежать от них прочь, и подальше.)       Они плещутся в синих волнах и постоянно кто-то из них троих пытается не заржать с неожиданных подколов-всплёскиваний. Руми бережно заботится о том, чтобы в газировку не попала солёная вода, но выходит неаккуратно и смазно, да и плевать — радость её девочек для неё превыше всего.       Повязанные в другой вид кос волосы уже наполовину намочены — она не представляет, насколько трудно их, соломенные, придётся распускать в номере, когда они подсохнут. Руми почти на все сто уверена, что Зои с радостью вызовется помочь.       Смеются на пляже втроём так, будто так было всегда, будто так было на каждом их совместном отпуске. И никакой борьбы, никакого айдолства никогда не существовало.       Идеальный момент для киноплёнки фильма — мелькает в мыслях.       И только из-за вида Руми обратно в номер у Миры шерудит нечто неприятное. Пытается коснуться её запястья незаметно, но та через пару секунд слегка отдёргивает его.       Нет, нельзя же, чтобы опять после такого хорошего момента у нас выстроилась стена, да хоть тончайшая — её не должно быть вообще. Про себя знает, что до последнего утаивать — это та ещё фигня.       Она ж только обрела семью. И снова какое-то недоверие? Нет, кажется, у Миры паранойя с этой темой — это не то, что чуть ранее с ними произошло всё-таки.       Но Руми — и её семья тоже. А когда с её семьёй что-то происходит, Мира обязана выяснить, что именно.       Бросив вещи с пляжа на пол и, подождав, пока Зои с Руми в усталости прилягут на одну из кроватей номера, оглашает:       — Думаю, нам пора поговорить.       И плюхается к ним.       (— Я чувствую себя так, будто изменяю тебе, — помешивая горячий суп в тарелке, поникает головой Зои. — Когда думаю о ней.       Так получилось: всегда вместе, всегда близко друг к другу и в баню всегда только в компании друг друга ходят. Руми даже сейчас одна моется, бани всё ещё не любит.       Получилась... пара из них двух. Самая настоящая, Мире-то убеждать себя в этом не надо; она и мастерски играет перед Руми убедительное ничего-кроме-дружбы на пару с Зои (к сожалению, без её иногда краснеющих щёк не обходится, но это перед Руми всё равно не палит).       В ответ она думает закатить глаза, мол: необязательно опять так думать, лучше пресечь этот разговор на корню молчанием, но после всё же поддерживает его:       — С чего ты взяла? Мне-то она тоже... — помешивает рукой ванильный коктейль и, чуть погодя, выдаёт, — Нравится.       Если так вообще можно сказать. Но ни изменой, ни борьбой за внимание третьей подруги это назвать нельзя. Это что-то нечто иное, будто Зои хочет на пару с Мирой и её удержать, и с Руми объясниться.       Нет, Мира не язвит: конечно, где-то в душе Руми ей нравится — потому что не восхищаться её стойкостью невозможно — но сейчас это упоминать неуместно: время не то, ситуация тоже.       Она намеренно что-то скрывает от них. Только невозможно догадаться — очень давно или совсем недавно стала.       Для Зои вслух о своих наблюдениях высказываться Мира не решается. Наверняка она о том же самом думает.       Зои, доев суп, ставит пустую миску на стол с остальной едой.       — Как думаешь... Если, ну, нам пришлось бы ей рассказать о нас, — хмурится она. — То она согласилась бы на такие... отношения?       И очень естественным жестом, коему она не позволила бы случиться при Руми, переплетает пальцы с пальцами руки Миры рядом — она знает, что та не против.       О-о-о, не представляешь, как хотелось бы, чтобы она всё правильно поняла. Но для начала мы бы правильно поняли её — чуть не слетело с языка Миры.       Не то, чтобы вопрос Зои застал врасплох. Просто песня, просто Бобби, просто камбек... и недоеденные суши, боже, как я по вам скучала.       Ладно: если Мира лишь изредка о таком думает, то трудоголичка-Руми наверняка в совсем других думках мыслями утопает; о каких-то там иных видах отношений ей всегда нужно не просто намекнуть, а, грубо говоря, тыкнуть в лоб.       — Я думаю, мы обе уверены, что её голову сейчас занимаем... далеко не мы, — говорит вердикт Мира, сжимая в руке ладонь Зои, — Кажется, об этом ей можно будет поведать только тогда, когда она будет готова.       Зои в ответ только пожимает плечами: окей, тогда проехали.       — Ну а сейчас... — Мира меняется в лице и тянется руками к заветной тарелке с роллами. — Ещё одна порция роллов-вулканов!       — Ура, роллы-вулканы! — мгновенно переключив настрой, радостно хлопает в ладони Зои.)       — Ну? — скрещивает руки Мира. Зои её легонько толкает в плечо: мол, не будь с ней так категорична.       — Я...       «Я» выходит из горла и сжёвывается; вырвать с головы на язык всё надуманное не получается.       Зои подбадривающе ей кивает, но от её действия смущаешься только ещё сильнее.       Мира прерывает тишину первой, вздыхает:       — Не переживай, больше не наставим мы на тебя оружие, —уверенное у неё, но оглушительное для всех.       Что-то ударяется со звуком гонга внутри. Как угадали? Мы уяснили про шрамы, но не про всё то, что... происходило между нами до этого.       Теперь она чувствует... благодарность за понимание?       — Можешь... быть спокойна, — Мира смотрит ей в глаза настолько твёрдо честным взглядом, что всё-таки хочешь ей верить. — Ты на этом всё?       Руми в ответ неопределённо кивает. И конечно, Мира ей не верит: насквозь видит.       — Руми, мы же говорили с тобой об этом.       Не вопрос, а утверждение.       — Я знаю, знаю.       — И-и-и... ты говорила, что тебя больше ничего не беспокоит, — добавляет от себя Зои.       — Я просто, просто...       «О вас думала; потому что соприкасаться втроём руками, чувствуя присутствие каждой — это как жить, дышать и пить воду», но не выходит; заходит издалека:       — Я понимаю, что до последнего скрывать всю правду — было очень, очень неправильным поступком по отношению к вам. Но... — всплёскивает руками неожиданно даже для себя. — Умоляю, скажите: что на этот раз именно вы от меня скрываете?       Девочки меняются в лицах. Переводят взгляды друг на друга, начинают посмеиваться и друг к дружке склоняются головами, будто у них изначально был задуман какой-то хитроумный совместный план.       Вот теперь у них бессомнительно заговорщицкий вид.       — Мы скрываем от тебя то, что очень долгое время любим тебя, — у Зои избыток нежности в голосе.       Как у неё так легко это вышло?       У Руми и вправду от такого отвисает челюсть.       Обе, прямо обе?       — Ого... как прямо.       — Зато честно, — с уголком улыбки жмёт плечами Мира.       То есть... то есть, вы тоже? — что-то залаяло щенком внутри — вы тоже так иногда думали обо мне? Тоже что-то чувствовали; подозревали, что когда близко находимся, то очень сильно солнечной теплотой накрывает, даже слишком для простой дружбы?       Но сначала настороженно:       — Это... это была какая-то месть? Всмысле, с честностью и доверием, да?       Мира закатывает глаза: ну всё, крыша у девочки едет.       — Нет, Руми.       — Мы просто ждали, когда ты будешь готова.       — И прозреешь после этого подлого... — едко начинает низким голосом Мира, но по лицу ясно: всё наиграно.       — Мира! — возмущённо перебивает её Зои. — Сама-то на Эбби-Саджа бесцеремонно пялилась!       — А чего только ты стоишь! Не думала, что ты у нас ревнивая!       Перепалка шуточная: кто первый схватил и наскоро ударил подушкой, тот и победил.       На душе что-то коротит и отпускает.       То есть, всё в порядке. Нет, даже не так — всё даже лучше, чем могло быть. Наверное, это и должно было случиться, раз теперь они, о Господи, намного легче могут объясняться друг с другом.       Это — не то, что было с Селин. Они — не просто семья. И Руми без них не сможет. Выпадет хоть одна из трёх — и всё это исчезнет.       Не то, чтобы без одной из двух она всё разлюбит. Она их и по отдельности тоже любит тепло, без сомнений.       Но она не хочет выбрать между ними.       Она любит их обеих.       Замечает, как в каком-то порыве радости они целуют друг друга — драка подушками сделала своё дело. Нет, не в щёки чмокают, как иногда такое бывает между ними, а прямо в губы.       Смотрит, как они бережно за лица и плечи держат друг друга, и понимает, что это немного вводит в ступор, ещё — удивляет. И, о, чёрт, Руми же даже не поинтересовалась.       Подождав, пока поцелуй кончится, аккуратно задаёт вопрос, но получается нескладно:       — Воу... А вы что, уже?..       У Миры и Зои глаза расширяются, как в мультиках, только подтекст в них другой: оу, мы даже не предупредили тебя, извини.       — Да, мы встречались до этого, — спокойно пожимает плечами Мира.       — Нет, у нас в подобном интимном плане ничего не было, — одновременно с Мирой смущённо выговаривает Зои.       У обеих девочек взгляды на последнюю пару секунд направлены в стиле «что-что ты сказала?», но это тут же сглаживается:       — Я... так и думала, — как бы давая комментарий на оба утверждения, говорит Руми. И, как ни странно, ревность это у неё не вызывает — да и не к чему так-то. Очевидно было, что из-за её собственной закрытости Мира с Зои друг к другу ближе были.       Напряжённо выдыхает. А о таком она ещё и вправду не задумывалась.       Мира издаёт сконфуженное и неопределённое «кхм»; сейчас, наверное, опять руки скрестит, только Руми не хочет этого.       — Слушай, — преспокойное от Миры. — Не хочешь — так и скажи, мы всё поймё–       Руми пробует на вкус; пытается для начала разобраться, каково это — быть с двумя людьми одновременно и впервые поцеловать одного из них. От Миры несёт малиновой мамбой; Руми рукой в её правое колено упирается.       И когда с лёгким причмокиванием отстраняется, у Миры в глазах не то опешение и удивление, не то восхищение; что-то вроде «ну ты и газ, детка».       Зои сгорает от желания потянуться к ним, залезть на обеих и также подарить им что-нибудь, но видно, сдерживается — из приличия.       — Так, никто сегодня у нас без любви не останется, — смешок от Миры, и она осторожно тянется поцеловать Зои в щёку — тепло и с выдохом.       Это Руми очень нравится — видеть по-настоящему счастливых девочек и про себя знать, что никто ни про кого не забудет.       Рука Миры покоится на бедре Зои, поглаживает его; она глазами спрашивает у той разрешение, и, получив утвердительную улыбку, следом такими же добрыми глазами спрашивает и Руми.       В горле будто пересохло, только не от желания — теперь это возвращает Руми к реальности, вырывает её из этой атмосферы медовой любви-теплоты:       Нет, только сейчас ударяется в голову, только сейчас очнулось — натягивает юбку пониже — у меня всё, всё здесь открыто, как я вообще спокойно при них по пляжу ходила в таком виде? Это не штаны с топом, а тут.... А здесь Мира с Зои на меня ещё и вблизи смотрят, прям рассматривают, наверное, как в том кошмаре на концерте, и —       — Господи, Руми, если ты нарочно от стыда попытаешься прикрыть свои знаки, клянусь, я и вправду всё стяну с тебя, — возвращает её к ним Мира.       Заметив красноречивое выражение лица Руми от её слов, она смягчяется:       — Ладно, извини, шучу.       Но улыбки-то не скрыла.       — Всмысле... — нарочно кашляет Зои, — Может, ты сама уже давно думала об этом, но тебе идёт открытая одежда, — кашляет дважды. — Не в этом смысле. Всмысле, у тебя ведь очень красивые узоры.       «Узоры». Как красиво именует Зои знаки. По рёбрам, запястьям от её слов тепло разливается и, кажись, сами узоры начинают радужным посвечивать.       Теперь всё успокаивается внутри. Наоборот: теперь у Руми появляется желание дать ей какую-то любовь в ответ, сказать что-то приятное и для неё.       — А мне... мне нравится, когда твои волосы распущены, — и не врёт; рукой залезает ей в тёмно-синюю копну, сталкивается нос к носу и чувствует касание кожи вблизи.       Теперь она и с Зои целуется, и это отнюдь не ощущается чем-то неправильным.       Пододвигается ближе, кладёт руки на её предплечья и затылком чувствует, как Мира рядом что-то с волосами Руми делает — распустить хочет, наверное. Они и затянуты-то не туго, поэтому большого труда не стоят.       Только стоит Мире провести разок ладонью по её позвоночнику — и кожа тут же вслед мурашками покроется. Руми не удерживается от искушения и её поцеловать — в шею. Мира даже не вздрагивает; лишь пальцами проходится по фиолетовым прядям.       На талии Руми чувствует руку Зои и то, как она губами, носом утыкается в её плечо, выдох; она же в ответ кончиками пальцев невесомо, на ощупь от уха до локтя Зои проглаживается.       И это как-то само собой получается, будто во время многолетних времяпровождений с ними выточила это движение. Будто это никогда и не было чем-то инородным в их отношениях.       Мира через Руми обнимает их с Зои за плечи, чтобы с ними двумя быть одновременно; ненасытную Руми целует в висок, чувствуя, как её рука медленно по колену и выше поднимается — смелая же.       Зои положила голову на плечо Руми, кротко сдерживается, чтобы с губ ничего непристойного не слетело, хотя у нас сейчас в номере нечто иное происходит; ощущение тёплого касания под купальником распаляет — она выдыхает тихо. Здесь, рядом, втроём с ними ей очень хорошо.       Они действительно семья. Только не совсем такая, какой их видят другие.       Они — это гармония.