Глава 1. Чонгюн
12 ноября 2023 г., 06:03
Мёнсон выглядит оплотом умиротворения и спокойствия в море мерцающих огоньков медицинских приборов.
Его просторная одноместная палата наполнена светом и уставлена цветами, которые приносит сюда каждый, кто заглядывает навестить все то, что от него еще осталось — блеклую, едва уловимую, выцветшую тень. Прошел год, но визитеров меньше не становится: семья, бывшие сокурсники, просто неравнодушные, люди идут к нему толпой, потому, что не могут оставаться безразличными к красивым, но поломанным вещам.
Мёнсон даже в сознании умел привлекать к себе огромное внимание. Хороший сын из приличной и уважаемой семьи. В школе староста, в университете — чуткий и отзывчивый сонбэ. По нему вздыхали девчонки любого курса, а сейчас, и вовсе уйдя в небытие, он приобрел почти культовый статус. Красивый, мирно спящий, почти как книжный принц — до одури нереалистичный образ.
Не удивительно, что его палата со временем превратилась в настоящий храм его имени, где в качестве подношений цветы, мягкие игрушки и бесконечное количество посланий на пестрых открытках. В них ему желали скорейшего выздоровления, сил и терпения. Все в тех же открытках и письмах, ему признавались в чувствах, а он, как и полагается принцу из сказки, остается к ним совершенно равнодушным.
Чонгюн тоже до сих пор приходит. Он проводит свое свободное время рядом с больничной кроватью, сидя на неудобном жестком стуле и наблюдает за кривой диаграммой пульса, без надежды на хоть какие-то критические изменения в лучшую или худшую сторону. Все замерло.
— Снова здесь? — голос за спиной звучит мягко, обволакивающе, но Гюн все равно вздрагивает от неожиданности, напрягая плечи. Он оборачивается ко входу и поднимается с места, сгибая спину в глубоком, уважительном поклоне для госпожи Чон. Она почти не изменилась, такая же хрупкая, по-матерински теплая, только взгляд со временем стал совсем уставшим и тусклым.
За прошедший год, она практически поселилась в палате своего единственного сына, кажется, что даже рабочие вопросы она предпочитает решать не покидая высоких светлых стен.
— Да, здравствуйте, тетушка, — Чонгюн поднимает голову, когда чувствует легкое похлопывание по плечу и тихую просьбу не кланяться ей так больше.
— Я рада, что ты его еще навещаешь, — в ее руках пустая ваза из-под цветов. Она ставит ее на тумбу рядом с постелью и выбирает для нее из невероятного многообразия самые свежие и крепкие бутоны, — Хотя, ты делаешь это слишком часто. Неужели тебе совсем нечем заняться в такое время?
— Не могу не приходить. Мы столько лет дружим.
— Точно, — госпожа Чон кивает понимающе и улыбается, грустно, но очень мягко, — Хоть мне и нравится, что у Мёнсона есть такой друг, но я все равно не могу одобрить то, что все свое время ты проводишь здесь. Тебе нужно успевать заниматься своей жизнью тоже. Второй молодости не будет.
— Скажете тоже... — Чонгюн брызжет сдавленным смешком и неловко переминается на ногах. На самом деле, чем больше минут и дней он здесь проводит, тем меньше чувствует себя обязанным Мёнсону, но продолжает приходить скорее по привычке.
— Ты ведь выпустился? — тетушка поправляет цветы и разворачивает их в сторону солнечного света, — У тебя сейчас столько дел, уже нашел работу?
— Да, я проходил стажировку перед выпуском в издательстве, там мне предложили место, теперь я в штате.
— Ты молодец, — она одобрительно кивает и Гюн знает, что это искренне, — Заглядывай иногда к нам, я имею в виду домой, не сюда, — окидывает взглядом палату и присаживается на краешек неудобного стула.
— Я постараюсь заехать на неделе. Давно не видел дядюшку, — Чонгюн клонит голову на бок, осторожно рассматривая бледную руку Мёнсона с воткнутым в нее катетером, — Есть какие-нибудь новости?
— Нет, — она отзывается с тяжелым вздохом и тянет руку к постели, почти интуитивно поправляя образовавшуюся складку на постельном белье, — Ему дают лекарство, за ним ухаживают, никаких кризисов, но и никаких прогнозов. Он спит...
Врачи как и раньше объясняют банальное бессилие сложными медицинскими терминами, которых постичь среднестатистический обыватель не способен, поэтому Гюн только поначалу спрашивал нелепое, будто ребенок:
— Он ведь придет в себя?
И по сухому лицу врача понимал, что скорее всего нет.
Никто не может дать хоть каких-то гарантий на то, что Мёнсон очнется, как и не берутся предсказывать последствия столь долгого пребывания в коме. Быть может, рано или поздно его ресницы дрогнут и он просто откроет глаза. Будет смотреть на мир растерянно и испуганно, не зная как долго он проспал, а может быть не вспомнит ничего из того что произошло долгие месяцы назад. Может быть, он не вспомнит Чонгюна и даже собственную мать. А может быть, он не очнется никогда, так и завянет, не приходя в сознание.
Чонгюн не знает как было бы лучше...
— Доктора советуют говорить с ним. Утверждают, что он все слышит, только не может реагировать, — его мать трогает худое запястье бережно, будто боясь сломать и гладит его одним лишь пальцем, по часовой стрелке. У Гюна от этого почему-то бегут мурашки по позвоночнику, он чувствует себя здесь самозванцем.
— Откуда им знать?
— Понятия не имею, но я говорю с ним. Иногда забываюсь и жду, что ответит. Забавно, правда?
— Я не знаю, что ему сказать, — признается честно и отводит взгляд от чужих рук.
— Не думаю, что ему важно что именно ты будешь говорить. Можешь рассказать, что когда он проснется вы больше не будете учиться вместе и придется заканчивать все самому.
— Он справится.
— Разумеется, осталось дело за малым, да? — женщина смеется так тихо и надрывно, что это больше напоминает горькие всхлипы, с которым оплакивают покойников. Гюн пытается вспомнить, когда в последний раз видел, чтобы эта женщина плакала, но не может сказать наверняка. Если Мёнсон унаследовал от нее хоть частичку характера, то он точно сможет справиться со всем, что ему еще предстоит пережить. Если, предстоит...
***
Чонгюн покидает палату после полудня. Забываясь, снова кланяется госпоже Чон слишком сильно, от чего та вздыхает укоризненно и качает головой: в самом деле, Гюн, перестань, ты мне как сын. И от этого ему ни капли не легче. Несмотря на недовольство тетушки, на жизнь у Гюна планы есть, особенно, если считать жизнью отрывок в двадцать четыре часа. На большее его пока не хватает. Заехать в издательство. Проболтаться там пару часов ради приличия, изображая бурную деятельность. Обменяться коллегами последними рабочими новостями, а после уехать, пообещав вернуться завтра. На вечер у него запланирован небольшой междусобойчик с приятелями, пожалуй, этого достаточно, чтобы скоротать еще один день. У него во всяком случае еще есть такая возможность, в отличие от Мёнсона. Лифт останавливается на первом этаже и бесшумно открывает двери, выпуская в просторное фойе, где мельтешат посетители, в попытках куда-то успеть, двигаясь почти наперегонки с персоналом клиники, облаченные в белые халаты и больничную робу. Гюн переступает через порог и выходит в свет. Он движется интуитивно, заранее зная количество шагов до небольшого островка, где готовят весьма приличный кофе и делает заказ, не отрываясь от экрана мобильника: — Американо со льдом, пожалуйста, — смахивает пальцем уведомления из мессенджеров и поднимает голову, замечая рядом с собой ее, — Хэрин? Она бы ушла. Точно так же как в прошлый раз, не прощаясь, не говоря ничего, даже не глядя в глаза, а куда-то сквозь, но он ее видит, как всегда, слишком отчетливо, чтобы дать ей шанс на побег. — Привет, Гюн-а~, — в ее голосе слышится что-то измученное, загнанное и плохо скрываемое. Она совсем не рада их встрече, но пойманная, замирает рядом, ухватившись тонкими пальцами за картонный стаканчик. — Давно не виделись, — Чонгюн прячет телефон в кармане куртки и быстрым скользящим взглядом изучает подругу. В ней не изменилось почти ничего, кроме спавшей с лица детской беззаботной припухлости, — Как твои дела? Пришла к Мёнсону? — Ну... Работы много в последнее время, жить не успеваешь, — мнется, будто на иголках и коротко прихлебывает из стакана, Гюн готов поспорить, что там горячий латте, она никогда не любила холодные напитки, тем более. если речь заходила о кофе, — К нему. Давно не заглядывала, решила исправиться, хотя ему в общем-то все равно. — Тетушка говорит, что он все слышит. — Она его мать, ей положено верить во все это, — ее голос немного подрагивает. Хэрин не смотрит в глаза и кажется, что вообще старается лишний раз не поднимать головы, уставившись куда-то в пластиковую крышку на стаканчике. — А ты, значит, считаешь иначе? — Мы оба знаем, что я думаю по этому поводу, — отвечает с хорошо знакомой холодной, отстраненной интонацией от которой всегда немного прошибает. Никогда не ожидаешь от нее чего-то подобного, но Хэрин не была бы собой, если бы стала юлить и врать, что верит в чудесные исцеления. Она не из таких. — Пожалуй, — руки, засунутые в карманы куртки сжимают пальцы, но лица Чонгюн не меняет. Между ними ненадолго зависает неловкая пауза. Он никогда не понимал как именно нужно поддерживать с ней контакт, который был стабилен только в своем отсутствии. Хэрин которую он знает, не притворяется, она всегда прямолинейна в своих желаниях, сейчас она всем своим видом, всей своей напряженной позой демонстрирует нежелание продолжать разговор, который когда-то уже обрубала. Гюн это понимает, но упорствует почти по привычке, — Может быть мы как-нибудь пообедаем вместе? — Не надо, Гюн-а, правда. Это плохая идея, — снова прячется за стаканчиком с кофе и переминается с ноги на ногу, готовая сбежать, как только представится возможность. Все еще неловко. Все еще странно. Все еще пусто. — Почему? — Гюн переспрашивает, заранее зная тысячу причин, но быть может именно сегодня будет тысяча первая, — Это просто дружеский обед. Что в этом такого? — Раньше ничего такого не было, сейчас, все изменилось. — Что же? — Мы больше не друзья, Гюн, — не говорит, выплевывает в раздражении и желании его наконец-то осадить, — Нам не нужно притворяться, что все в порядке. Это не обязательно. — Я так не считаю, — повторяет с невозможной настойчивостью, не понимая, что из всего происходящего раздражает больше всего: ее слова или то, как она старается снова ускользнуть так и оставив все в подвешенном состоянии, — Мы ведь не говорили толком обо всем. — И не надо. Просто, оставь все как есть. Ладно? — она отступает на шаг, а потом еще на один, наконец-то подняв голову. В больших круглых глазах, похожих на новенькие пуговицы, слишком много решительности и Гюн не рискует налететь на нее со всего размаха, — Извини, я пойду. У меня мало времени. Все в точности как в прошлый раз. Хэрин разворачивается на каблуках и уходит, почти бежит, даже не глядя через плечо, чтобы убедиться, что сказанное не ранило его слишком сильно, как это полагается делать, хотя бы ради приличия. Ей все равно. Она ведь его даже никогда не любила. Он не решается остановить её и в этот раз тоже. — Ваш американо со льдом.
