Lа Petite mort

shoots and ladders — Korn

***

Мороз искалывал тело острыми безжалостными иглами. Они выкладывали себе путь, упрямо разрывая плоть на своём пути. Чтобы по венам добраться к сердцу и вонзиться в него, замедляя его ход удар за ударом. Когда Дью касался горячими губами шеи, сердце на долю секунды пробуждалось ото сна и снова давало ход, гулко ударяясь о грудь и разбивая ледяную корку. Но только для того, чтобы в следующий миг снова упасть в морок. — Ты замёрз… — Искушал на исповеди сегодня. А это, — Рейн обнимал себя двумя руками, растирая плечи ладонями, чтобы быстрее согреться, — злая шутка Кардинала. Туда отвёл, а обратно не вернулся. — Не хочешь ему отомстить? — Что? — это предположение до сего момента не звучало даже в мыслях. — Просто только в его кабинете есть камин…

***

Они никогда не заходили в кабинет Кардинала без приглашения или надобности. В этот раз он встретил их лишь сумраком и остывшим в топке камина пеплом. Дверь была закрыта на ключ снаружи, а на рабочем месте образцовый порядок. Ничто не выдавало присутствие тут хозяина. Но они вдвоём его чувствовали, его взгляд у себя на затылке, его дух, что витал в воздухе, в любой тени, что становилась его силуэтом. И гробовая тишина, как символическая пауза перед заслуженной карой. — Боишься? — Дью не видно, но его лукавая интонация выдаёт ухмылку на лице. Рейн и правда подрагивает, не в силах привести в инертное положение ни одну свою конечность. Но не от страха вовсе, а от озноба, не желавшего выпускать его тело из своих крепких объятий. За спиной чиркает спичка, и хрупкая мысль о спасительном огне разгорается у Рейна внутри лишь на секунду, прежде чем погаснуть снова, напуганная трепетом от чужих прикосновений. Он без задней мысли откидывает голову на плечо, приоткрывает рот и выпускает пар. Казалось, что холод исходил из него самого, а все внутренности покрылись инеем. Губы почти не двигаются, скованные и побледневшие, посему он не может вымолвить ни слова. Может только чувствовать. Чувствовать, как Дью ослабляет галстук и льнёт сзади. Снова целует в шею, задерживаясь на одном месте, будто пытаясь растопить. А ловкие пальцы оголяют ключицы, дразняще вычерчивая на них линии. Рейн мог поклясться: каждый убийственно откровенный вздох, доносившийся в непристойной близости, ощущался как удар плетью. Доводил до дрожи. Рассекал кожу, равнодушно оставляя невидимые рваные раны. Раны, что мучительно остро отзывались ещё за секунду до прикосновения. — А ты? Боишься? — Рейн шёпотом бормочет куда-то в пустоту — Нет. — Выслужился как - то? — Бояться надо мёртвых, а не живых. Дью накрывает его ладонь своей и уводит её к оголённой груди. — Мёртвые мстят, таятся в тёмном углу и ждут, когда ты подойдешь поближе. В окно скребётся когтистый мороз, охотясь за Рейном. Ещё немного и полетит прямо на него, задиристо касаясь обнажённой кожи. Он не может отвести взгляд, нервно сглатывая и всем своим существом ощущая, как сгущается мрак в этом кабинете. В то же время, он сам не замечает, как перестал собой управлять и чувственно наглаживал себя своей же рукой. Рейн не подчиняется, ни в коем случае, просто их с Дью желания совпадают. Как досадно ему терять контроль над собой. И как соблазнительно сладко звучат речи про мёртвых. Ведь он тоже хочет, чтобы Дью довёл его до маленькой смерти. Хочет этого, когда сам берёт его руку в свою и уводит ниже.

***

Кардинал часто засиживался по вечерам в своём пристанище за чтением томика в твёрдом переплёте. Вследствие этого, по некоторым характерным признакам их хозяина можно было определить безошибочно. Например, он любил одним резким движением раздвинуть до упора обложку книги, ломая корешок, что мог ответить лишь кротким скрипом. Или вот ещё: обычно он держал книгу одной рукой на некотором расстоянии от себя, вдавливая большой палец в пространство между страницами. И всё эти привычки можно было привести к одному знаменателю. Так было лучше видно… Единственная одежда Рейна — взгляд Дью. Она плотно обтягивает тело и бесстыдно прилегает к самым потаённым местам. Рейн стирает лопатки о поверхность дубового стола, что принял на себя его вес. Окно прямо за головой зловеще дышит студёным воздухом. Он настойчиво протискивается между мельчайших трещин в раме, по - хозяйски расхаживая туда и обратно, то с улицы, то из кабинета. Как живой… Живой и грубый. Ведь Рейна так задевает по касательной, что тот нос хмурит и зубы стискивает. Дышит прерывисто, шумно. Выругивается Дью прямо на ухо. — Чтоб тебя… Но Дью эта скверность нравилась. Эти ругательства метко врезались в слух, приятно оседая остаточным впечатлением где-то на краю ушной раковины. Он пару пальцев меж губ чужих просовывает, уст хочет коснуться, в которых ещё более грязные выражения застряли. Надавливает на зубы нижние, чтобы рот шире приоткрыть. — Скажи ещё раз, как тебе хорошо. Пальцы проникают глубже, скользят по влажной поверхности. Рейн обхватывает их, плотно кольцом губ заключая в тиски, пропускает глубже, языком внутри играется. И с каждым толчком зубы сжимает, вдавливая их в мягкую плоть. Так он рассказывает о своей страсти без слов. Продрогшей рукой обхватывает изнывающий член. Но холодные прикосновения не приносят ожидаемого удовольствия, лишь раздражая напряжённые нервы. Хочется прижаться ближе, тереться о Дью и опалять себя его жаром. Тот и сам это понимает, ведь красноречивые надрывные вздохи, что Рейн совсем не в равных дозах мешал со срывающимися стонами ласкали аки девка распутная. Умело и нахально, руки ниже пояса распуская, но так сладко, что он в мареве блаженном захлёбывался. Рейн тянет за запястье, вытаскивая пальцы из своего рта. Его губы поблёскивают от слюны, притягивая на себя чужой взгляд бесноватый. Он с еле скрываемым желанием уворачивается от поцелуя и шепчет устало, в щёку чужую утыкаясь. — На снег посмотреть хочется. Живот неприятно режется о край, и подбородок прямо в твердыню стола упирается, но это все быстро уходит на второй план сознания. Метель за окном сменил спокойный снегопад, завораживающий взор. Обзору мешали спутанные пряди, что упрямо лезли в глаза. Колыхались от каждого вздрагивания, толчка и натягивались, когда Рейн их разом загребал в кулак. Но старина холод все ещё гостеприимно манит к себе, обещая в белоснежных простынях упрятать. Нетронутых и таких приятных, что от одной мысли Рейн губу жадно закусывает, сопротивляется. На помощь позвать нельзя, наледи на голосовых связках дают только причитать что-то шёпотом и несвязно. А ещё на поясницу рука давит, вынуждая прогнуться сильнее. И безжалостно забирая последний шанс спастись от горения заживо. На тяжёлую ветку ели кто-то приземляется. Единственное живое существо снаружи за весь вечер, что довелось увидеть Рейну. Всполошившись, оно взлетает, одномоментно оставляя после себя беспорядок в виде густых белоснежных всполохов, вихрем летящих на землю. Тень скрывается за углом, не оставляя шанса распознать ее обладателя…