Cigarettes out the window

31 536 000 секунд. 525 000 минут и 8760 часов, которые складываясь в дни, щелкнули в голове Эндрю страшной (а существует ли подходящее слово для описания?) датой. Год. Ровно год с того самого дня. 2007 год, 9 марта. Балтимор. Топор в руках Натана. Продирающие до костей крики, состоящие из ужаса, боли и беспомощности, но так приятно ласкающие слух Мясника. Нил Джостен умер еще по дороге к отцу, в руках Лолы. Натаниэль Веснински умер под ножами своей взрослой копии, которой так боялся стать. 2008 год, 9 марта. Эндрю распахивает дверь Мазерати и садится внутрь. В начале марта на улице холодно и противно. Мокро. С неба льет дождь. Увесистые капли отбивают ритм по крыше машины. В ней холодно. Тоже. Сегодня Эндрю не взял с собой сигареты и оставил дома зажигалку. Поэтому вместо того, чтобы жадно затягиваясь, обжигать свои легкие дымом, он закусывает внутреннюю сторону щеки, пытаясь вернуть свое сознание к реальности. Сильно. Кусает до крови даже того не замечая, пока во рту не появляется противный металлический привкус. Эндрю едет на поле. Не на игровое, а на обычное цветочное поле. Они с Нилом любили заезжать туда, в те редкие ночи, когда катались по городу просто так, чтобы побыть вдвоем. Но сегодня он едет туда один. Фары прорезают ночную темень. Непроглядную, почти осязаемую, но она не пугает Эндрю. Все страхи давно забыты, самое страшное уже случилось. Дверь машины открывается и два черных, массивных ботинка, один за другим, впечатываются подошвой в месиво из мокрой земли. Запах цветов — раньше такой любимый, но теперь, режущий на части — окутывает мозг. Миньярд подходит к багажнику с откинутой крышкой и достает 4 канистры бензина. Он ставит их около водительской двери и открывает каждую по очереди. Едкий запах прошибает ноздри, врезаясь в мозг. Мысли о том как это будет, яркими картинками вспыхивают в его сознании. Он их прогоняет. Эндрю берет две канистры и вливает их в салон. Одну на передние сиденья, вторую на задние. Берет другие две. Содержимым этих, он покрывает машину снаружи и землю вокруг нее. Парень садиться в салон, игнорируя удушающий запах и пропитанное жидкостью сиденье. С его волос стекает дождевая вода, футболка намокла, а низ штанов забрызган каплями грязи. Он этого не замечает. На бардачок, между водительским и переднем пассажирским сиденьем, опускается коробок спичек. Эндрю приподнимается и достает из-за пазухи пистолет. -Там где продают наркотики, не трудно достать и ствол. Как иронично. Наркотики медленная смерть, ствол быстрая.- думает он и уголки его губ еле заметно подрагивают. Нил бы заметил. Ствол он пока откладывает на колени и берет в руки спички. -Спички детям не игрушка. Не зря взрослые так говорят. Он открывает коробок, вытряхивает одну штучку себе на ладонь. Одной будет достаточно. Его пальцы не дрожат. Он уверен в том, что делает. На конце серной головки вспыхивает яркий огонек, когда он чиркает ей о коробок. И тут время теряет свои силы. Сколько длился этот момент? Вероятно, мы никогда этого не узнаем. Глядя на такой яркий, такой желанный огонечек среди этой непроглядный темени, Эндрю видит огненно-рыжие волосы Нила. Нил был для него таким же неожиданно вспыхнувшим светом, в серой, безрадостной жизни. Был. Он все еще смотрит в лица прохожих, надеясь на что-то, что на мгновенье вернет ему эти пронзительные голубые глаза. Такие родные и такие новые. Глаза, глядя в которые Эндрю тонул в попытках отрицания своих чувств и все они оказывались тщетными. Лунные ночи кажутся такими пустыми, потому что когда Эндрю тихонько зовет свой мираж по имени, -Ниил-, ему никто не отвечает. Ему больно. Каждый раз. Сердце рвётся, в горло вонзается нож, но ни одна слеза ни разу не упала с его глаз. И он делает это снова и снова, ведь наш мальчик так склонен к саморазрушению. Он снова зовет и ему снова никто не отвечает. Это похоже на то, как ты давишь на синяк и он болит. Ты давишь снова и он снова болит, но ты не перестаешь этого делать. Вот только боль Миньярда словами описать невозможно. Эндрю чувствует холодный металл у своего виска. Откидывает на задние сиденья зажженную спичку и спиной ощущает вспыхнувшее, долгожданное и обволакивающее тепло. Он закрывает глаза. И случается то, что не происходило с ним ни разу после того, как тот маленький мальчик, внутри Эндрю, умер под очередным телом сводного брата или приемного отца. Он чувствует влагу когда его веки смыкаются. Он что… плачет? Но Эндрю не успевает этого понять и дать себе ответ. Грохот от выстрела разносится на километры и еще долго будет звенеть на этом поле. Огонь окутывает автомобиль и бездыханное тело с намокшими глазами.

***

Боль утихнет, скорбь пройдет и дождь закончится, но огонь, тот огонь который загорелся в сердце этого разбитого, изничтоженного жизнью парня, для которого чувства — фатальная, губительная ошибка. Он отбивался, защищался от них ножами, но в крови оказывался сам. Те белые сигнальные линии, скрываемые черной тканью повязок, доказывали насколько далеко ему пришлось зайти, чтобы затопить в себе все ростки живых ощущений. А та искорка все-таки зажглась. Та искорка, в которую, он знал, нельзя подкладывать дрова, которую, он знал, нельзя было поджигать, но те ледяные глаза так хорошо сдерживали пожар рыжих волос, пожар, который не жег, а грел, пригревал и успокаивал, потихоньку, миллиметр за миллиметром растапливая закованное на тысячи замков сердце, тот огонь не утихнет, потому что невозможно было не протянуть к манящему теплу руку, не окунуться в жар, разливающийся в животе, глядя на свой мираж, свою несбыточную мечту… И все же он был прав. Это была ошибка, которую, он знал, не стоило совершать. Ледяные глаза потухли и уже нечему было сдерживать огонь внутри Эндрю. Он перестал греть, он начал обжигать, обдавая болью, убивать единственное, что осталось живого в той душе и в конце объял его всего.

***

А огонь все горит, жжет бывшие когда-то живыми цветы, борется с дождем и растет, растет, растет…