First step

Столас не сразу решился зайти к Асмодею, к единственному, кто был в состоянии помочь: дать возможность Блицци отправляться в мир людей, когда бы тот ни пожелал. Это не мешало Асмодею быть также и последним, к кому бы Столас обратился, особенно после вечера в «Оззи», но… Но всё равно Столас был готов ради своего милого Блицци пойти даже на такой шаг, переступающий надувшуюся на золотой жёрдочке гордость, втаптывая её в грязь дорогими туфлями с высоченным каблуком. Асмодей был единственным, кто мог дать (шутки про члены и шлюханство ещё актуальны?) возможность Блицци не обращаться раз за разом к Столасу, теряя при этом свою гордость, чувствуя себя, наверное, дешёвой шлюхой из борделя в пизде города, которая готова продаться за кусок черствого хлеба, пусть он и покрыт сусальным золотом… Войти в царство Похоти после случая в «Оззи» — черт, это в самом деле было унизительно! И неприятно к тому же, ведь... вы только подумайте: идти к демону, который на всеобщее обозрение представил редкий деликатес? К тому, кто не просто отношения какого-то демоненка и принца их королевства посмел высмеять в месте, что гнило всеми грехами сразу... Асмодей посмел ещё и слабости Столаса на оценку публике выставить, стреляя своими прекрасными зеленоватыми глазами, согнутыми в две маленькие щелочки от улыбки. Ха, он без зазрений совести ставил в поле «оценка» жестокое: «о, разве это не Столас за столиком с плебеем?» Но что было даже хуже? Асмодей посмел ткнуть Столаса в собственное дерьмо, напоминая о дочери, кидая что-то вроде «забыл о дочурке и пошёл трахаться с мусором?» Вы подумайте только: чтобы он, принц Ада, один из сильнейших членов семьи Гоэти… Он, сын своего отца в худшем смысле этого слова, и пошёл после такого унижения к правителю одного из Кругов, чтобы умолять? Просить не за единственного, кто был с ним в горе и радости, заваривая не сильно любимый кофе, добавляя заботливой когтистой лапой шоколадный сироп и милые плюшевые зефирки, способные отвлечь от горького мерзкого вкуса кофейных зёрен, кидая сладкую массу в обжигающий напиток перед тем, как окунуться в такую же горячую ванну с воздушной пеной… Неужели он в самом деле пришел не за себя любимого просить, а за… За маленького, жалкого, по мнению каждого первого, кто не был Столасом, демоненка? Вылизывать, возможно, чужие ступни, одетые в обтягивающий пошлый латекс, который лишь на Асмодее смотрелся превосходно, в тему, смотреть красными глазами, полными мольбы, надевая самую жалкую маску из всех имеющихся? Чёрт возьми и вытрахай душу, Столас ведь много чего перепробовал перед тем, как смириться с необходимостью вновь ступить на территорию Асмодея. Да, Столас сильно не хотел идти туда, где его чувства были рассмотрены со всех сторон и облиты отборными помоями, но ещё сильнее он чувствовал потребность сделать Блицци счастливым. Поэтому он и пошел, до последнего не желая признавать, что отказа он боялся гораздо меньше, чем согласия на выполнение своей довольно эгоистичной, жестокой просьбы. Но не забывайте, кем был Столас. Он, один из немногих принцев семьи Гоэти, добившийся таких великолепных результатов в изучении магии, не был тем, кто врывается куда-то без плана, тем, кто неподготовленным идёт на битву за счастливое (ироничное «ха-ха» не срывается с губ) будущее. Ох, вот только он изменил своей этой привычке, когда его любимого Блицци какая-то поебень принесла в руки каких-то агентов и когда этот глупый, безмозглый бесёнок оказался в плену! Что ж, да, Столас в тот день красной вспышкой метнулся ему на помощь, даже не вбив в свой птичий маленький мозг план. Хотя нахуя ему было так долго обдумывать нечто подобное, когда в мыслях было лишь «Блицци, Блицци, Блицци»? Но неужели вы думаете, что он пришел бы на блядские переговоры с блядским Асмодеем, от которых зависело так много, не подготовленным? Не разузнав перед этим всё и даже больше об оппоненте, который имел такую же, как и у него, слабость? Не-а, нетушки, подчёркнутое незаинтересованным хлюпаньем, когда Столас бы спокойно отпил любимый травяной чай из элегантной кружки, — может, в другом любом случае Столас и смог бы сымпровизировать, не готовясь заранее и не беспокоясь понапрасну. Но когда дело касалось не такой малости, как кусок красиво блестевшего на свету красного минерала, купленного за сотни тысяч монет, но оказавшегося пустышкой... когда от этого разговора зависело будущее его с Блицци? Столас никогда не посмел бы оступиться: он был обязан довести дело до конца, пусть это и означало бы, что его любовь снова высмеют, назвав блажью и спермой, ударившей в птичий глупый мозг. Пусть Асмодей низко рассмеется, не прикрывая рот рукой, пусть разноцветные головы в его пышной гриве покроются красным насмешливым огнём — Столас всё равно должен был добиться поставленной задачи: принести своему Блицци камень. Но все эти уверенные мысли не мешали Столасу думать, как же сильно он не хотел, не хотел, не хотел, чтобы Асмодей отдал ему этот камень, с помощью которого бизнес Блицци продолжил бы процветать, оставив любые упоминания Столаса позади вместе с воспоминаниями, где они… Где… они… А остались ли у Блицци хоть какие-то воспоминания о Столасе? Были ли у них вообще нормальные совместные моменты, когда они в самом деле были вместе, а не трахались, ссорились, не понимали друг друга, позорились на глазах публики, избегали, избегали, избегали только для того чтобы… Расстаться? Как Столас расстался со Стеллой?.. Нет, нельзя было сравнивать аристократическую суку, никогда не слышавшую чёткое, внешне спокойное «нет», за которым скрывалось предупреждающее «не лезь не в свое дело», с Блицци? Столас безразлично цыкнул бы в лицо любому при упоминании Стеллы, а вот смельчака, посмевшего сказать что-то дурное о Блиции? О, этого глупца ждала бы кара пострашнее, чем свёрнутая в неестественном положении шея, лопнувшие капилляры в глазах и кровь, заливающая рот и уши противной слизью. Потому что… сравнивать её, суку и стерву, и милого, драгоценного Блицци? Блицци, которого Столасу хотелось не только целовать, используя мокрый язык, не только вылизывать его член и брать до конца, но и мыть в дорогих ванных комнатах с украшениями из золота и адского пламени, собственными королевскими руками намыливать чужие рога, медленно, самую малость дразняще касаться мокрыми ладонями лба, обводя миниатюрное сердечко острым когтем, даже не думая ранить… Сравнивать этих двоих, первые и последние отношения принца Гоэти? О, это казалось тупостью, скрытую за семью печатями, масками разными вылизанной до чистого напускного блеска. О, как бы Столас хотел понежиться с Блицци в поистине королевской ванне из алмазной пыли, смешанной с гранитом, не позволяя слугам мельтешить перед глазами в поисках полотенец и из желания угодить — ох, Столас бы сам, изредка прижимаясь грудной клеткой и мокрыми перьями к любимой спине, взял мочалку и начал проводить ею по красной спине своего бесенка, опускаясь в горячую воду, вдыхая запах ароматических масел и пушистой пены (любимая лаванда), на которой остался бы осадок от соли, привезенной с другого края Ада только по прихоти Столаса… Ах, сколько всего он, когда-то неприступный и гордый, чрезмерно гордый даже по меркам своего отца Столас хотел бы сделать с Блицци в ванной, чувствуя обжигающую перья воду, пахнущую любимыми цветами, на поверхности которой продолжали бы плавать лепестки нежнейших лилий или ярких роз, сладким дурманом пленяющие глупое птичье сердце — — всё равно не так сильно, как это делали глаза Блицци. Глаза, в которых стойко продолжали держаться ледники, огромными валунами привлекая неприступностью, завлекая в холодные воды. Ах, мог ли Столас растопить их своей обжигающей страстью? Не-а, уверенное нет: Столас пытался, но это не спасло от боли, когда он, стоя на крыльце собственного поместья, с грустью во взгляде пытался предложить Блицци провести вечер вместе только для того, чтобы очередной поток грязи, на этот раз не от развлекающегося Асмодея, но от любви всей его жизни заставил перья Столаса застыть от страха. Они ведь могли сделать столько всего абсолютно не пошлого в тот день: Столас просто хотел смешать два своих любимых занятия, например, горячую ванну и Блицци, просмотр сопливого сериала и Блицци или же Блицци и садоводство… Чёрт, в итоге он получил очередную кровоточащую рану! А ведь ради этих золотистых глаз — глаз, которые никогда не посмотрели бы на него с теми же чувствами, с которыми смотрел на него сам Столас, принц Ада был готов к ногам его целый мир положить и сделать даже больше!.. Ха, всё это перестало быть таким уж и важным в день, когда искра в королевских, огромных глазах Столаса впервые за последние десять лет вспыхнула ярче Сириуса. Раньше эта малость заставила бы Столаса радоваться и глупо прыгать, может, сбив хвостом из длинных перьев собственную чашку с новой порцией какао, политого карамелью — Жаль только, что эта белая искорка, похожая на блик от яркой лампочки, доказывающая, что в Столасе все-таки есть что-то, помимо грязи и пыли, помимо спермы и крови с костями… Служащее доказательством того, что в нем было что-то нормальное, может даже, чуточку возвышенное… Она всё равно в конечном итоге исчезла, как только Блиц не пришёл вызволять его из змеиных лап Страйкера — и о да, это было пиздец больно. Не только в моральном смысле: Столас ведь помимо чувства того, как грудная клетка разрывалась от боли, словно глупое совиное сердце билось в золотой клетке, вопя мелодичной, ухающей трелью «ты вновь использован и брошен»... Он ведь ещё и физическую боль ощущал, чувствуя, как мерзкая, самая обыкновенная кровь пачкает королевские мягкие перья, разрывая мышцы и сосуды. Да, Столас глушил этот голос в больнице и дома, до тех пор в общем, пока жажда до прикосновений Блица, пока эта искрящаяся в своей глупой надежде жажда не заставила его пойти к Асмодею в молебном жесте. Если он хотел добиться от Блица взаимности… Может, ему для начала в самом деле стоило разорвать связывающий их кандалами контракт? Начать… Всё с начала? Когда Столас — просто Столас, а Блиц… «Ты использован и брошен», — голос не затихал, став только громче в момент, когда Столас сидел в темноте приёмной Асмодея, сжимая в руках тупой мешающийся плащ с королевскими оборками, ожидая начало конца. Его любимая шляпа, обычно придающая какую-никакую, но уверенность, жала, ноги в неудобных туфлях отстукивали слишком громкий от нервозности ритм, напоминающий похоронный марш, но не отвлекающий в итоге от мыслей, что... Единственное, что ему остаётся сделать, чтобы избавиться от чудовищного чувства опустошения? Чтобы вернуть хоть частичку той гордости, которая у него была когда-то? Для этого ему стоило бы отпустить того, кто с самого детства манил чем-то новым, чем-то несовершенным и на Столаса непохожим. Осознание, что Блица придется о-т-п-у-с-т-и-т-ь, вскрыло грудную клетку, ломая рёбра и вынуждая мечтать об одном — чтобы этот суматошный день поскорее закончился. Асмодей принял его не сразу, наверное, играясь с ним, как большая хитрая кошка играется с необученным птенчиком, не понимая, что даже у птенцов есть острые когти и клюв, способный прорезать кожу и добраться до мяса и внутренних органов, манящих железным запахом крови. — Мне кажется, у меня появились… Чувства к нему, — признание, неумелое, искреннее, сорвалось с губ Столаса тихо, взволнованно, по-настоящему. И тогда же в глазах Столаса вновь загорелись знакомые искры — которые сразу же потухли под чуть насмешливым, покрытым печалью «я не создаю приворотные зелья», когда Столас никогда не притронулся бы ни к одному из них. Он не раз и не два сталкивался с демонами, чьи взгляды, подернутые пошловатой розовой дымкой, были направлены на него — и да, пусть в этих глазах искрились звёзды, которые Столас желал увидеть в собственном взгляде, они были не настоящими. Столас, в отличие от них, глупых бесов, хотел почувствовать что-то кроме этих искусственных чувств, пусть они и причиняли бы боль даже худшую, чем та, что бывает от похмелья и ломки. Когда Асмодей разводит руками, жестоко руша и без того хрупкую надежду в неоперившемся сердце Столаса, когда камень получить не удается, принц думает, что это конец. От этого осознания в нём почему-то растекается болезненное облегчение. Вместо страха, взбивавшего кровавую пену, его опьяняет свобода, когда ему не удается получить то, после чего их дороги с Блицом разойдутся, скорее всего, навсегда… «Ты использован…

…и…

…брошен».

А потом случается обычное, но одновременно меняющее жизнь Столаса кардинально — их разговор, который закончился, как только Асмодей без колебаний произнёс «нет», прервал звук уведомления, оказавшийся посланием от чертовых похитителей. Столас видел гнев Асмодея впервые, но не осуждал Короля Похоти за этот порыв: сам помнил, как ненависть наравне со страхом делали его тело больше, разрывая перья, окрашивая их в пастельно-черный. Асмодей в своей злости менял цвет огней — Столас вспоминал, как и сам он, беспокоясь когда-то за своего милого Блицци становился больше, разгорался гневным красным, смешанным с акварельным чёрным, раскрывал клюв, чувствуя при этом боль в разрывающихся на кусочки мышцах. Асмодей в своей злости был глуп и невежественен: он был готов подписать любую бумажку, лишь бы вернуть своего этого «Лягушонка». Но не то чтобы Столас не понимал этого чувства, поэтому… Поэтому, наверное, он и помогает, быстро скользя взглядом по строчкам, делая то, в чём он был хорош, чему учился в закрытых темных залах поместья, принадлежащего отцу. От чтения плыло в глазах, но Столас в самом деле хотел помочь, но не потому что надеялся получить в конце заслуженный приз — вовсе нет. Тогда, в момент, когда разъяренное лицо демона Похоти кривилось от гнева, способного сжечь всё вокруг, Столас даже не думал о награде. Он даже обычного «спасибо» не ждал, погруженный в печаль и онемение, чувствуя каждым пером страх Асмодея за своего Физзаролли, который был (как и Блиц в общем и целом) достаточно глуп и самонадеян, чтобы идти в пизду мира в одиночку. Столас понимал каждую эмоцию, которая владела Асмодеем: тот же сжигающий плоть страх, тот же гнев, вспыхивающий в его изменившемся до неузнаваемости теле, он чувствовал, когда его бесёнок попадал в беду. Интересно, когда-нибудь Блицу понадобится его помощь ещё раз?.. Придёт ли он хоть когда-то не за книжкой, не за тем, чтобы в очередной раз убедить Столаса, что любовь — несусветная глупость и чушь и что Столас недостоин этой самой любви… Интересно, Блиц когда-нибудь поймет свою ошибку? Или, как и прежде, продолжит топить самого себя в жалости, сравнивая себя и каких-то левых их, не замечая, как он собственными руками причиняет дорогим людям боль этим своим отрицанием самого себя? Ха, неужели Столас в самом деле до сих пор хочет узнать ответ? Когда Асмодей почти теряет терпение, загораясь ещё ярче, оставляя после себя лишь пепел и обуглившуюся плоть, смешанную с кровью, пропитавшуюся мерзким неприятным запахом отчаяния и страха, случается чудо. Физзаролли, живой и (почти) невредимый, кидается в объятия «Оззи», рыдает у него на руках —

«Ты использован и брошен, глупая птица».

Столас чувствует, как в грудной клетке поселяется незнакомый прежде, тяжёлый груз зависти. Камень всё равно получить не удается: и Столас вроде как радоваться должен, улыбка в самом деле кривит его клюв, когда он кидает прощальный взгляд на акулоподобного беса, когда с его губ срывается «ему пизда», когда в голове на секунду замолкает голос, повторяющий использован-и-брошен-использован-и-брошен-использован-и-брошен-использован-и-брошен-использован-и-брошен-использован-и-брошен-использован-и-брошен-использован-и-брошен-использован-и-брошен… Улыбка исчезает в тот момент, когда Столас возвращается домой. Точнее, в пустое безлюдное даже со слугами место, которое Столас привык называть домом, пусть он посещает от силы пять комнат, не считая спальни. Он спокойно снимает осточертевшие за столько часов на улице королевские тряпки, накидывает на голое, горячее тело халат, заваривает еще одну порцию сладкого, приторного какао, которое, как он надеется, будет способно согреть его изнутри и наполнить хоть чем-то, помимо отвращения. Столас хочет забыть то, как... ...как он тонет в отчаянии, прокручивая слова Блица («Мы друг другу никто», «ты просто хочешь, чтобы я трахнул тебя»), погружаясь в трясину и мутную воду глубже — так глубоко, что никто уже не достанет. Когда Столас чувствует, как руки начинают дрожать сильнее, его взгляд сам собой находит зеркало. Столас ожидает в очередной раз увидеть в отражении под светом ламп знакомые глаза, может, покрасневшие сильнее из-за наркоты и отсутствия сна, разумеется, без белеющего слабостью зрачка в бездонной красноте... Чуда, разумеется, не происходит. А ведь Столас надеялся, что в этом прекрасном безжизненном взгляде будут отсутствовать признаки влюблённости в хуесоса, которому нравилось ебать знать. Злость в совином сердце рождается неожиданно, наверное, так долго пылившая на полке в одиночестве, покрытая не только паутиной, но и ржавчиной на кроваво-красном пламени, что ярость разгорается сильнее только для того, чтобы также быстро потухнуть под идиотским светом надежды. Ох, может, он наконец увидит чудесным образом вновь возникшую искру, которая посещала его лишь рядом с Блицци, но которая навеки угасла без возможности увидеть её ещё раз рядом с Блицем?

«Использован и брошен!»

Его встретила в отражении знакомая сова, пусть уже выбравшаяся из золотой клетки, на самом деле бывшей тюрьмой, но всё равно оставшаяся сидеть рядом с открытой дверцей в ожидании какого-нибудь чуда — Его взгляд был даже более потерянным, чем после первой брачной ночи с сукой Стеллой, чей грубый от количества скуренных сигарет голос вызывал не стояк, а желание блевануть съеденным на обед мышиным мясом прямо в недовольное ебало избалованной дряни. Взгляд, более обкуренный, чем после таблеток Бельфегора (ну, знаете, после выписанной врачом дозы), был пропитан такой болью и страхом, что… Чашка падает из вмиг ослабевших рук. Раздается тихий, потому как Столас опять погрузился в свой болеющий, кровоточащий мирок, но при этом оглушительный для других звук: кружка разбивается на несколько десятков крупных осколков, но всё это глушит громкая трель домашнего телефона, который Столас поднимает без какой-либо опаски, всё ещё под воздействием собственного безжизненного взгляда.

«Использован и брошен», — стервозным голосом Стеллы, безразличным Блица, Октавии и даже змееподобным шипящим Страйкера.

До него не сразу доносится голос Асмодея, счастливый даже на фоне помех и шума — раздается звонкий, хрипловатый смех, принадлежащий Физзаролли (зависть шепчет, целуя грязными губами, испачканными в любовном белом соке, жену свою уныние), а затем Асмодей проговаривает по слогам: «я пришлю то, что ты просил, курьером». Столас ломается в очередной раз. Но пусть слезы и застилают прекрасные когда-то глаза, светящиеся не так часто белоснежными, королевскими искрами, пусть звезда вспыхивает в глазах в последний раз перед тем, как исчезнуть без следа… Столас диктует адрес, называет удобное время, специально врёт про «неотложные (якобы) дела», которых и в помине нет — занимается тем, что собственными руками застилает ковер, ведущий к даже большей боли, чем та, что он видел недавно в собственном отражении. Ох, этот пугающий одним своим существованием взгляд будет долго сниться ему в кошмарах. Воспоминание о нём всё ещё приводит в ужас осознанием, что это всё принадлежит Столасу, что именно он обладает всеми этими чувствами, рвущими мягкие синеватые перья. Столас до самого вечера избегает свой взгляд когда-то прекрасных глаз, режущий обреченной безразличностью. Камень всё-таки попадает в его лапы, ослабевшие от нехватки сна и отсутствия напоминаний о том, что пора есть — мысли об этих неважных вещах теряются, пока Столас крутит в руках обычный камень, способный помочь Блицу, совершенно не похожий ни на разноцветные, переливающиеся разными огнями камушки в анальных пробках, ни на дорогие изумруды или рубины. Его снова и снова посещают одни и те же мысли, от которых так больно, больно, больно, что клюв сам раскрывается в тщетных попытках набрать в легкие кислород во время очередной панической атаки, накрывающей при каждом взгляде в зеркало и при каждой мысли о будущем, где их с Блицем ждёт только обида, разочарование, боль.

«Неважно, как много раз вы

пытаетесь смешать воду и масло:

они все равно ведь никогда не соединятся!»

Столас собирается на встречу с Блицем, назначенную на полнолуние, не торопясь: надевает обычный, не стиранный более двух дней плащ, застегивает камзол с серебряными, не золотыми даже пуговицами, оставляет в прихожей шляпу, забывая о ней напрочь, и, разумеется, не смотрит перед выходом в зеркало — Столас не крутится, как прежде, в поисках малейшей неточности, желая выглядеть на все сто перед своим возлюбленным, погруженный в печаль и разочарование. Времена, когда Столас хотел показывать лишь свои сильные стороны, прошли, не оставив после себя никаких воспоминаний. «Что ж, настало всё-таки время платить по счетам», — пусть Столас и не помнил, чтобы задалживал кому-то такую огромную сумму, за неуплату которой он вынужден расплачиваться собственным счастьем.