Давай сбежим

Джисон до сих пор дрожащими руками по запотевшему стеклу аккуратно водит, какие-то дурацкие слова подростковые выписывает, и думает, какой же, блять, пиздец. Пиздец — сессия через две ебучих недели, к которой из готового — только заранее подготовленная паника от несдачи, конспекты Сынмина, который обязательно (Джисон знает) уебет его пару раз, но все равно все билеты с разбором в голосовое надиктует; пиздец — одна единственная просроченная ряженка с его именем в блоковском холодильнике; пиздец — Порнофильмы заблокированные в телефоне; погода на улице — пиздец. Ебучая минусовая температура. У Минхо какая-то дурацкая курилка с ебанным тамагочи, и он даже не пытается — совершенно не пытается — постараться открыть ебанное окно, потому что холод, ебанный петербургский холод, зима в сердце, на душе вьюга… Ебанный ночной продрогший Санкт-Петербург, ебанная пачка «Винстона» в кармане джинсов и ебанная зажигалка в пуховике тремя этажами ниже. У Минхо в электронке какая-то ментоловая гадость, но Джисон курит, курит, к плечу устало прижимаясь и что-то про отвратительный привкус выдыхая куда-то в бледную шею. Минхо смеется, аккуратно так волосы перебирая, потому что, ну, блять. Потому что они впервые под гребанные «Районы-кварталы» на какой-то отвратительной вписке, в обычной питерской парадной, все пыльные пороги собирая, целуются долго, тягуче, куда-то руками под чересчур теплые зимние пальто. Потому что забыть никто не может и не сможет уже, потому что у Минхо руки теплые, теплые, что пиздец, теплые, потому что в Питере как будто бы и не выжить по-другому, как будто бы к теплу хочется тянуться, руками, крепко, не отпуская. Потому что это ебанная университетская вечеринка перед самым новым годом, и в пачках с соком ну не сок совершенно, а в неработающем туалете на третьем туалете — и не ремонт вовсе. Потому что у Минхо «Нервы» в наушниках, когда он пальцами аккуратно ребра пересчитывает, не отрывая взгляда от темного промерзшего окна, которое не открывается (потому что мало ли что, правильно?), потому что Питер, чай, не Франция. Потому что у Джисона тройки, тройки сплошняком на этом ебучем экономическом факультете, зима в сердце, и строчки обрывочные по всем тетрадям. Потому что у Минхо губы теплые и пропахшие отвратительным приторным ментолом, что-то про ебанную рыбу на футболке, и как будто бы все треки Пирокинезиса в синяках под глазами, в чертах, с которых точно золотое сечение придумывали, в глазах этих прокуренных, красивых-красивых, самых красивых, которые Джисон только видел. Потому что они целуются на концерте Пирокинезиса, потому что можно, потому что корми демонов по расписанию, потому что если кола не такая как вчера — значит миру пришел пиздец. Потому что кто не рискует — тот не бегает по питерским дворам, к пыльным стенам арок прижимая крепко, на поцелуи срываясь, нервно отдышаться пытаясь. Потому что кроссовки потерты и пальцы в ляпах чернил, потому что у Минхо перерывы пятнадцатиминутные на работе, потому что у Джисона на карте минус ебанный, который никак к плюсу не стремится совершенно. И Джисон разбивает свои ебанные очки сердечки, ведь не придется им гладить смокинг перед вручением оскара, и что с нами стало после выпускного бала? И у Джисона чужие глаза отпечатаны на сетчатке где-то, глаза, в которые не отрываясь хочется, чтобы за руки держать крепко и говорить, говорить, потому что давай, давай сбежим, он поможет ему оторваться, от земли и других проблем. Ведь плачут, плачут осенью батареи и трубы, и Джисон в душной общаге Минхо целует осторожно, пальцами аккуратно-аккуратно закатное солнце со скул пальцами собирая, и, блять, какие же они безнадежные оба. И Джисон поет ему, поет прокурено, хрипло, тихо, только ему, чтоб в самое сердце, на поражение, и Аббу, и Мендеса, и Ширана поет, но Минхо пальцы сильнее сжимает на Нервах и Цое, глаза прикрывая доверительно, потому что не для слабонервных это все, потому что нейротоксин, батареи, очки-ебанные-сердечки, вино и ебанные сигареты. Не для слабонервных ЛСП, Пирокинезис, Нервы и Цой. Потому что сколько мы перемен хотим, много, долго, бесконечно, потому что на вечеринку приходить не тянет ну совершенно, потому что в ремнях дырки новые в ателье делать приходится, и под толстовками огромными прятать, потому что в бары ходить не тянет, потому что в Питере холодно зимой, холодно, что пиздец. Потому что у Джисона сигареты, потому что любит осторожно, блять, так осторожно, невесомо и эфемерно, как будто бы боясь крепче, чем кончиками пальцев к себе прижать, потому что вдвоем они сбегают с этой дурацкой вечеринки, потому что к черту это ваше вино и сигареты. Потому что хочется, хочется, чтобы Москва-Владивосток, последнее верхнее боковое, то самое, у туалета, и задыхаться от любви хочется, ведь так влюбится хочется, но как будто страшно, страшно, блять, чуть-чуть сильнее тонкие пальцы сжать. Как будто бы никогда эти пальцы не должны сжимать ничего кроме ебанных отвратительных сигарет, как будто бы никогда не суждено было встретиться гребанному экономисту и юристу в этом ебанном Санкт-Петербурге. Как будто нельзя, нельзя себе забрать, ближе, аккуратнее, чтобы в самое ухо ебанное люби меня днями-ночами, как будто даже подумать нельзя так, раз за разом где-то в чужих глазах проваливаясь глубже, ниже, куда-то в ебанный ад. Потому что Джисону не Питер между четвертым и третьим, нет, не светит ему ничерта, он на лифте этом куда-то в ад прямо, без остановок и технических перерывов. Потому что Джисон отвратительный винстон курит, который Минхо с его губ себе забрать пытается, в серые-серые мешки, в глаза потухшие куда-то, себе забрать пытается, и сигареты, и пепельный привкус, и Джисона. Потому что у Минхо пальцы теплые, самыми кончиками в сигаретном пепле, и Джисону голову от помятой футболки поднимать не хочется, чтобы взглядом куда-то туда проваливаться, в глаза темные, как Питер за окном, оттаивающими как будто бы только для Джисона так аккуратно, постепенно, трескающийся лед весенний не скрывая. И Джисон по рукам водит невесомо, как будто бы и сказать нечего, как будто отпускать не хочется, и к телефону прикасаться не хочется, хотя знает, точно, блять, знает, что потеряли их нахуй, и что объясняться потом не хочется совершенно, сбежать хочется куда-нибудь, далеко и надолго, чтобы ни Балтика, ни дорогой гребанный город Сочи, ни дальний-дальний Владивосток. Чтобы никого, никогда, нигде. Джисон голову поднимает, в отвратительном желтом свете безошибочно глаза чужие находя, и в самые губы тихо-тихо выдыхает: — Давай сбежим? И Минхо улыбается коротко, больно, тяжело. Потому что отсюда бы к черту, подальше куда-нибудь, и не помогут тут ни метро, ни такси, ни душные-душные старые электрички. Потому что сессия через две ебанных праздничных недели, и Минхо наклоняется, в самый кончик губ выдыхая: — Мы убежим с тобой за края.