Часть 1
12 ноября 2023 г., 14:41
Тонкий истертый временем и усердиями уголек сжимался в крепкой хватке Ксавье. В течение нескольких минут он растирался о смятую бумагу изношенного блокнота, пока неровные разъезженные штрихи не проявили первые наброски в виде женского лица. С этих пор Ксавье начал мучить переработанную целлюлозу своим пальцем, чтобы придать тени, и приступил к приданию лицу характерных черт Уэнсдей.
— Я не верю, — послышался за спиной чей-то шепот.
Большие серые глаза Бьянки вынудили повернувшегося Ксавье развернуться обратно. Он накрыл локтем стол, следя, чтобы никому из одноклассников не было видно лица Уэнсдей. Она пристально смотрела, словно подозревая в чем-то, пока он придавал ее сомкнутым губам форму.
— Я говорю, что не нужна этой готке Энид. Если ее и интересуют живые люди, то скорее всего это какой-то мальчик, которого она мучает по ночам плетьми и веревками. — твердо и достаточно громко, чтобы услышал Ксавье, проговорила сирена.
— А как же слухи? И Дивина не стала бы врать, — не унималась Йоко.
— Слухи рождаются постоянно. Вспомни какие ходили про тебя. Тем не менее люди перестали носить воротники и больше не закрывают свои шеи, когда видят тебя.
— Это были не слухи, а страх перед вампирами. А то, что Энид спит с Аддамс – правда, я думаю.
— Все равно не верю. — отрезала Бьянка, и девушки замолкли, слушая рассказ миссис Торнхилл о какой-то траве, название которой они не могли повторить.
Ксавье осмотрел класс. Энид не было. Ее место пустовало, как и Уэнсдей. Уже несколько недель они пропускали ботанику и некоторые другие предметы. Все это казалось странным, ибо одиночка-Уэнсдей всегда ретировалась при виде Синклер, которая бежала к ней с воплями «Привет, соседушка», как будто бы по утрам и вечерам они не видели друг друга.
Парень посмотрел на рисунок. Сдув остатки раскрошившегося уголька, он провел по нему рукой. Это заставило нарисованную Уэнсдей отмереть и отвести взгляд в сторону.
— Эй, Йоко, ты не знаешь где Энид? — спросил Ксавье, повернувшись к вампирше.
— Я ее посещаемость не отмечаю. — проговорила девушка и демонстративно отвернулась.
Ксавье посмотрел на Бьянку и, не получив ответа, закрыл блокнот. Смотря в пустоту, он изредка записывал лекцию.
***
Холодный леденящий ветер разбрасывал длинные волосы Ксавье. Выйдя из оранжереи мисс Торнхилл, парень направился в академию. Он хотел узнать почему Уэнсдей и Энид не ходят на уроки и являются ли слухи, которые обсуждали утром Йоко и Бьянка, правдой. Он шел, сильно наклоняясь вперед и в ритм качая опущенной рукой, безвольно болтавшейся, а другой крепко сжимал блокнот, в котором была заключена Аддамс. Взбираясь на балкон Офелия Холл, Ксавье услышал тихие визги. Рамы круглого старого окна потрескивали из-за разбушевавшегося ветра, поэтому он подумал, что звук мог исходить от одной из них. Он присел на мокрый камень, как делал это раньше, чтобы девушки его не заметили, если они были в комнате, и припал к стеклам. Ему пришлось прислонить руки к окну, чтобы его глаза могли заметить, как что-то в темноте шевелится на кровати Синклер. Парень прищурил глаза и увидел, как Уэнсдей сидела перед кроватью соседки, обняв ее за бедра, пока та, держа разведенные ноги под коленями, крутила головой. Он задержал дыхание, чтобы разглядеть, как девушка с косичками принялась пальцами крутить один из сосков блондинки. Часто дыша, Энид выгнула спину за несколько секунд до того, как издала громкий стон, на некоторых нотах переходящий в визг. Этот резкий переход голоса из контральто в сопрано заставил Ксавье сглотнуть. Уэнсдей отстранилась и, стерев смазку с подбородка, залезла на кровать, расположившись над Энид. Они начали о чем-то шептаться, но Ксавье не мог разобрать слов. Он даже представить себе не мог что-то подобное. Порою ему казалось, что Уэнсдей асексуальна, что столь приятная, важная и интимная часть человеческой жизни ей недоступна или неинтересна. Теперь же он на мгновение захотел стать хорошенькой блондиночкой, беспечно хлопающей ресницами, эмоционально смеющейся и переговаривающейся со множеством своих подружек, лежавшей под своей соседкой и нежно убиравшей ее длинные косички, спадавшие с плеч. Колотьба в груди превратилась в землетрясение в трусах, заставившее Ксавьера бесцеремонно и бесстыдно засунуть руку к источнику катастрофы. Пугающие торопливые минуты, угрожающие тревогой быть пойманным двумя суккубами, соблазнительно целующимися друг с другой, подгоняли парня. Превысив скорость телодвижений, вскоре он набросился на себя, поддавшись отчаянию, сидя на одном колене перед окном и наблюдая за новым актом любви своих одноклассниц. Неудобная поза, немеющая боль в колене от грубого холодного камня, жажда быстрее получить удовольствие и необходимость подавлять стоны и мычание — разумная плата за избавление от таинственного неведения, которое теперь приоткрыло скромный занавес, скрывавший личную жизнь Аддамс. Тем временем Уэнсдей уже каталась на лице Энид. Она массировала свою треугольную грудь с двумя нечувствительными сосками, задерживалась на шее, периодически придушивая себя, командно ставила руки на бока и оттягивала ягодицы в разные стороны, то помогая, то мешая Синклер, а после начинала квадратный цикл заново. И только на третьем или четвёртом повторении, когда Ксавье потерял счёт времени, она начала тихо (в отличии от своей любовницы) и прерывисто дышать. Задержав дыхание, она сгорбилась и упала вперёд на руки, все еще механически елозя на лице, в то время как, стиснув зубы, Ксавье кончил и оборвал плёнку фильма в своём воображении, поставив кадр на паузу, на котором Уэнсдей извергалась на его язык.***
В жизни Ксавье не было любви, лишь один неудачный вялый роман, после которого он мог называться мужчиной. И среди множества его фантазий, десятков или сотен девушек и женщин, которые приходили к нему по ночам и во сне, сохраняя память о себе в виде стойкой утренней эрекции, только одна оставляла после себя ощущение невыносимой утраты. Черноволосая, черноглазая, с маленьким носиком, невероятно капризная и упрямая, непокорная и, как оказалось, бесстыдно страстная, — единственная, кто задержалась в бесконечном потоке его юношеских грез и мечтаний, даже ставшая виновницей его рокочущего восторга и испорченной спермой каменной стены Невермора. После тайного просмотра в первом ряду откровенных кадров, он обрел сокровенную, небессмысленную жажду обладания Уэнсдей. Он дождался вечера, еще освещаемого низким солнцем, затихающего, когда в школе гаснут фонари и свечи, когда из подвалов воют оборотни, а по одиноким коридорам бродят вампиры, чтобы покинуть стены академии. Пробиваясь сквозь толкающуюся мошкару, густые и наглые ветви деревьев, Ксавье добрался до своего художественного сарайчика. Окрыленный манией, гениальной идеей (как ему казалось), удовлетворенно и таинственно улыбаясь, он взгромоздил на мольберт один из оставшихся одиноко стоящих пустых холстов. Ему нравилось творить с заходом солнца. Страдая оптическими спазмами, которые дневные лучи только усиливали, темнота помогала их рассеять. Свет делал его более раздраженным и колючим. Утро и день были самыми отвратительными частями суток, а вечер и ночь становились чуть менее ужасными. Парень взял карандаши, выбирая самые твердые и жадные, не желавшие так просто показывать свои исписывающиеся грифели. Провел пару раз по толстому холсту, и грифели нехотя показали две кривые и сужающиеся линии. Безмолвный сарай только слышал лёгкий шорох карандашной шриховки и обижался, что не он являлся предметом обожания своего посетителя, который поднимал и опускал глаза, сравнивая пропорции рисунка верхней и нижней части полотна. Вскоре ему стало скучно разбирать, что сейчас воспроизводит Ксавье — ноги или голову, а потому принялся поскрипывать и попискивать старыми прогнившими деревянными половицами, когда парень перемещался с ноги на ногу, меняя точки опоры. Охваченный воспоминаниями о сегодняшней премьере, Ксавье пытался воспроизвести в воображении все детали тела Уэнсдей, которые ещё недавно были недоступны его глазам, а затем в точном соответствии перенести на холст. Тем не менее, холст оказался меньше, и перенеслись только ноги и часть талии, словно девушка была сэлбитской жертвой, вторую часть которой беззаботно потеряли в иллюзорном мире. Как-то быстро, сам того не ожидая, Ксавье обнаружил и выполнил готовый карандашный набросок ног, босых ступней и намеренно укороченной школьной юбки Уэнсдей. Все было готово или почти готово, — не хватало только двух-трех штрихов, наложение которых труда для возбужденного и эрогированного парня, молодость и постоянная готовность которого трепыхала, вырывалась из его нутра, не представляло. Долгая подготовка и особый настрой, требующиеся у мужчин все чаще с каждым новым прожитым годом, для юноши были только лишними. Да и что такое труд в этой области? Все делалось само собой, все текло и плавно сливалось, принимая неизбежные формы. Как художник довольствуется готовым пейзажем друга-гения, как режиссёр примечает всю прелесть кадров, снятых талантом оператора, так и Ксавье готовился вкусить очарование и приятную негу нарисованной Аддамс. Ксавье уже расстегивал брюки, когда понял, что черно-белой Уэнсдей не хватает цвета, живости. И если он не придаст её белым ногам аристократической бледности и девичьей румяности, он рискует в будущем спутать реальную с нарисованной, не сдержаться и наброситься на нее на глазах всей академии. А потому ахроматическая Уэнсдей должна отличаться от изображённой. С такими мыслями он принялся раскрашивать полотно. Окончательно закончив плоское изображение, Ксавье провел ладонью по нему, от клетчатой юбки до бледных стройных ног, преобразив его в изображение в трех измерениях. Безвольные ноги тут же были готовы рухнуть, но быстрые руки Ксавье успели их подхватить. Он расположил их по обе стороны от себя, и, придерживая поразительно реалистичные, но пугающе холодные бедра, одним резким рывком сдернул с себя трусы и брюки. Задрав юбку, он поразился. Рисуя, он представлял природу настоящей Аддамс, но не ожидал, что искусственная повторит ее. Ксавье удивился, что все женские анатомические подробности оказались действительными. Он чувствовал твердость коленей, мягкость и легкую рыхлость мышц ног, гладкость кожи, сравнимую только с гладкостью мраморной столешницы зачаровального стола. Он разглядывал выпирающие косточки таза, линии от которых затем синхронно и одновременно спадали в небольшую ложбину и вновь поднимались, встречаясь на лобке. Ниже ее тело разделилось на две половины. Он провел пальцем по границе половин, и его естество, томившееся долгое время в ожидании, дрогнуло. Ксавье развел пальцами две розовые складочки, надавил в их глубь и вошёл с не сдержавшимся стоном. Глаза завалились за орбиты, и его сокрушила непреодолимая судорога, когда он почувствовал, как нежное влагалище обняло и схватило его член. Он держал бедра, ноги свисали с его рук, через локти. Он толкался, чувствуя, как безжизненные голые ступни периодически бьются о его бока. Ксавье вспомнил, как содрогался голос Уэнсдей, когда она сидела на милом женском личике, наслаждаясь работой девичьего языка, и это заставляло его крепчать ещё больше. Но главное, что доставляло ему наслаждение, наслаждение такой силы и полноты, что трудно было его выдержать, — жар равнодушных и холодных ног. Наконец, он толкнулся в последний раз и замер в секундном обмороке. В глазах поплыли мушки, а руки почувствовали пугающую лёгкость. Ксавье опустил взгляд и заметил, как его испачканные масляными красками вперемешку со спермой руки полны грифельной пыли, которая осыпалась на пол. Дождавшись, когда силы и сознание вернутся к нему, Ксавье бросился к оставшимся чистым полотнам дабы найти среди них то, что вежливо и покорно разрешит разместить на себе верхнюю вторую часть Аддамс. Уже представляя как его руки будут держаться за тугие косички, пока молчаливый рот будет занят им, он принялся рисовать недостающую половину.
