Мгновения откровенности

      Жизнь Гарри всегда была чем-то вроде падения вверх. Кажется, вот-вот, врежется в землю, упадет, почувствует железо во рту, закроет глаза и исчезнет. Но судьбе-злодейке все никак не удавалось погубить его, что-то выталкивало его, как организм выталкивает инородные клетки-микроорганизмы. Борьба и выживание все же сменились домашним уютом и покоем, но падение вверх продолжалось: трое замечательных детишек, их маленькие успехи и собственные успехи на работе, благотворительность по инициативе Джинни, что принесло их семье бесконечные охи и ахи и прочие восхищения, было в жизни Поттеров и многое другое… Спокойствие Гарри было спокойствием человека, который твердо стоит на ногах и точно знает, что уже ничто не помешает ему, не собьет, потому что он пережил многое, видел многое, чувствовал точно так же несказанно много. Все изменилось одним летним вечером.       Все было именно так, как должно быть в плохих мелодрамах: Гарри натруженный, весь промокший из-за дождя, но счастливый, потому что скоро окажется дома, увидит семью, входит, просто переступает порог дома. Но жизнь его больше никогда не станет той, что была до этого шага. Его уже ждет письмо. Женский деловитый голосок с расстановкой объявляет ему, что его жена доставлена в больницу. Единственной мыслью Гарри было что-то вроде возмущения, ведь ему могли сообщить на работу… Но эта мысль тут же теряется, прячется за его стыдом, ведь он должен думать о ней, о Джинни. И он думает, паника захлестывает его буквально на пару минут, пальцы начинают дрожать, он мечется по коридору и не понимает, что ему делать, мозг услужливо подсказывает: «Ну конечно же бежать к ней!». Он трансгрессирует.       В Мунго ничего не изменилось, с тех пор как Гарри был здесь последний раз с ожогом от странного заклинания, впрочем, на работе он привык к подобному. В больницу он попадал не слишком часто и не слишком редко (должно быть, у Джинни железные нервы, раз она спокойно переносит известия о том, что ее муж попал в больницу), поэтому без труда нашел палату Джинни, которая была на пятом этаже, Гарри знал, что это плохо, и не понимал, как Джинни могла попасть именно сюда — в отделение недугов от заклятий.       Джинни лежала на простынях мелового цвета, неподвижная, смотрела куда-то в потолок, а кожа ее была странной, очень бледной, с разводами цвета перванш, пышные, точно медные волосы ее лежали царственно, обрамляя лицо. Гарри решил бы, что это восковая фигурка, а не его жена, если бы не частое дыхание, слишком быстрое: она задыхалась. Он понимал это по фиолетовым губам и страшным сиплым звукам. Лекари качали головами и говорили что-то сочувственно-невнятное, а Гарри думал о детях. Что он скажет им? А главное, как? Они гостили у Артура и Молли, Гарри знал, что у бабушки с дедушкой им больше нравилось проводить лето: какое может быть веселье в квартире в центре Лондона? А в доме семьи Уизли было всегда просторно, пахло выпечкой с корицей.       Гарри оставили наедине с Джинни, палата была более чем приличной, все знали, чья это жена и какой уход необходимо предоставить, но Поттер был уверен, что даже эта обстановка никак не поможет его Джинни.       Он аккуратно присел на край ее кровати и взял безвольную, но горячую руку в свою.       — Ты же знаешь, что нужна мне? Нужна здесь, детям. Ты ведь любому надерешь задницу, нет ничего в мире, с чем бы ты не справилась, моя храбрая Джинни…       Он всё продолжал шептать что-то такое же неубедительно-оптимистичное, смотрел на нее и понимал — перед ним уже не его жена, а просто тело: разум покинул ее глаза.       «Может, так лучше», — думал он, — «Как еще телу справиться с такой болью?»       И он был прав, она горела. Выгорала изнутри. Лекари сказали, что болезнь выжжет из нее всё, они могли лишь облегчать ее боль.       Прежде Гарри видел подобное и знал, что если контрзаклинание и существует, то у него уже нет времени его найти.

***

      Паб «Принцесса Луиза» по праву считается одним из самых лучших заведений подобного типа в Лондоне. Гарри нравилась его атмосфера несмотря на то, что паб был построен маглами, от него исходила своеобразная магия, может, дело было в царственных деревянных панелях, резных стеклах или же в диванчиках, обтянутых кожей причудливого рисунка. «Принцесса Луиза» была истинной англичанкой, если так можно говорить о пабах, изящная в своем викторианском духе, гордая, со всем темно-коричневым деревом внутри и очаровывающая своими мозаичными полами и приглушенно-гуммигутным светом. Конечно же, еще больше Гарри нравилось то, что здесь можно было пить в полном одиночестве, никто не будет приставать с глупыми беседами просто так, потому что, видите ли, стоит рядом у стойки — у «Принцессы» были свои маленькие негласные законы. Цены тоже были приемлемыми, несмотря на дорогой, царственный вид заведения.       Обычно герой магического мира заказывал себе «Чивас Регал» — ничего слабее из алкогольных напитков он не пил, потому что перестало пьянить и греть. Конечно, он не напивался в пабе, можно было угодить в магловскую каталажку, что Гарри никак не прельщало. Ал и Джеймс были в Хогвартсе, Лили оставалась у бабушки с дедушкой — видеть ее он не мог, девочка пока не подозревала, почему отец не хочет ее видеть, вернее, даже не подозревала, что он не хочет.       Все, что Гарри так тщетно пытался забыть, всплывало в его памяти скомканными размытыми видениями. Вспомнилось, как прилетали совы с сочувственными письмами от магов со всего мира и даже от посвященных маглов. Гарри жег ворох бумаги медленно, мазохистски наслаждаясь, а глаза цеплялись за витиевато выведенные «Жаль… утрата… понимаем…сочувствуем…», а он знал, что все до последнего слова было не просто лицемерием, нет, а банальным не разделением чувств, иными словами, того самого сочувствия в словах не было — вежливость, и Гарри не винил никого, да и с какой стати? Вспомнились похороны, обыкновенные магловские похороны, темные одежды, и как Лили вцеплялась в руку, а Джеймс держал Ала за хрупкие плечи. И собственные не слезы. Вспомнились вспышки фотоаппаратов и бесконечные колдографии в газетах, надоедливые репортеры, которые хотели от Гарри не просто комментариев о том, что случилось, а целого театрального представления, чтобы он вывернул перед ними душу, высокопарно и с трагическим выражением лица. Гарри взглянул как-то на одну из колдографий себя самого — удивился. Ни скорби, ни жалости к себе, а тоска и безразличие ко всему. Подумалось, неужели действительно такой? Просто уставший? А внутри чувствовалось — разбитый.       Гарри ничуть не удивился, когда увидел среди посетителей стройно вытянутую фигуру, обтянутую пиджаком из тончайшей кожи, стильно украшенным узорами, и черными брюками.       — Довольно изысканное место для ищейки Аврората, — интонация Малфоя не выражала желания оскорбить или задеть, он говорил так, словно сообщал какой-то установившийся факт. Гарри пропустил «шпильку» мимо ушей, просто показал бармену «повторить».       — Значит скотч, — флегматично заметил Драко, принимая стакан и устраиваясь удобнее за стойкой рядом с Гарри.       Последнее, что запомнилось Гарри с того вечера, как пили полулежа на полу в его кухне, в полной тишине, как будто Малфою и так все было понятно. Хотя Гарри не воспринимал своего гостя как физическое тело, а скорее, как что-то отдаленное, призрачное, из другой вселенной, из прежнего мира, который уже был позади и по какой-то неизвестной причине просочился в его туманную реальность вот таким странным образом — в виде молчаливого собутыльника с приметной внешностью. Этот Малфой-из-прежней-жизни никак не был связан с миром, из которого он, якобы, пришел, и это было приятно незнакомо и знакомо одновременно. Запомнил Гарри и разбитые губы, и злобный взгляд, и ответный неслабый удар. И все понеслось к чертям. Дрались упоенно, разбивая всё и круша всё, что попадется под руки-ноги или придется на чужую голову, а потом под неуклюжим нажимом раскрылись чужие разбитые губы, и вся обстановка расплылась на непонятные пятна-разводы, серо-черные, мутные и одновременно гладкие.       Утром в прихожей Гарри обнаружил записку с паролем от камина Малфой-мэнор.

***

      Обеспокоенное лицо Гермионы Грейнджер спустя столько лет не потеряло ту осуждающую нотку, которая всегда присутствовала, как будто она пыталась намекнуть «Ты с этой ситуацией можешь справиться, прекрати, ты жалкий». Да, жалкий, Гарри был согласен с этим. Немой диалог его устраивал, а Гермиону, похоже, нет, и она начала говорить, сжимая в тонких бледных пальцах заботливую кружку с терпким черным чаем без сахара.       — Гарри, Лили соскучилась по тебе, Молли очень переживает… Ради Мерлина, Гарри, начни уже говорить, — бесполезно, Гарри как будто не слышал ее, молча поставил на столик перед ней круассаны и сам присел рядом на диванчик голубой расцветки.       «Джинни любила голубой» — мысль зацепилась где-то на задворках сознания, язык обжег горячий чай, Гарри раздраженно поставил чашку на блюдце. Нужно было подождать. Слушая Гермиону и глядя в окно на противоречиво ясное голубое небо. Гарри знал, что это ложь — на улице холодно, первые морозы нагрянут совсем скоро. Гарри опомнился, когда Гермиона слабо сжала его плечо, обтянутое тонкой трикотажной футболкой.       — Ты не слушаешь меня… Совсем, — немного обиженно, но все еще сдержанно заметила подруга и продолжила, увидев взгляд Гарри, вновь осмысленный, — Рон места себе не находит, ты ведь знаешь, мы все — за тебя, что сделать, чтобы тебе стало легче?       И ответа снова не было. Гермиона только вздохнула и убрала руку. Поставила чашку, поднялась с диванчика, пошла куда-то, вероятно, собралась домой, не добившись ничего.       — Мерлинова борода, Гарри, что с твоей кухней?

***

      «Мы можем дать тебе столько времени, сколько угодно, Гарри… Сейчас в магическом мире все спокойно, поэтому, кхм…»       Заявление на неоплачиваемый отпуск было подписано без всяких возражений, потому что в последнее время единственное, чем доверяли Гарри заниматься в министерстве, — это перебирать какие-то бумаги-отчеты-доклады-заявления. Все сочувственно пытались облегчить его пребывание на службе, чем делали волшебнику еще хуже — его голова не была ничем занята, он постоянно возвращался и возвращался в ту ночь, пропитанную запахом терпкой полыни, таким сладковато-горьким духом тревоги и отчаяния. Любой мог сказать, что скорбеть по человеку, которого любишь — нормально, переживать, мучиться зияющей невидимой дырой в собственном естестве — нормально. Это, пожалуй, единственное, что мог бы сказать человек, который не терял никого. Попробуйте сказать что-то подобное матери, потерявшей сына, юного и сильного, который мог подарить ей внуков. Попробуйте сказать это девушке, которая не дождется своего белого подвенечного платья, потому что ее любимый сгниет в земле и будет питать нарциссы на собственной могиле. Попробуйте сказать это мужчине, который плачет над могилой нерожденного ребенка, сосудом которого стала его любимая женщина. Попробуйте сказать, и ответом вам будет страшная тишина. Лезть с банальными «времялечит» подходит только тогда, когда ваша несовершеннолетняя дочурка рассталась с очередным воздыхателем. А воспоминания о любимых будут прорываться кислотой.       Выходить на магловские улицы Гарри стал чаще, чем на магические. Всё потому, что очередная репортерская харя могла с легкостью сфотографировать его, например, в кофейне, и тогда новые фотографии давали бы повод для новых бредовых статей, вроде: «Гарри Поттер был замечет В КОФЕЙНЕ, вы представляете, ОДИН, а еще на нем были ЗЕЛЕНЫЕ носки! Что побудило вдовца на такой шокирующий поступок?! По всей видимости, мистер Поттер так скорбит о своей утрате, что практически сходит с ума…». И газетенки были бы правы, он сходил с ума, ему и самому это не нравилось, потому что Гарри не любил жалеть себя, но его почему-то не выпускало в окружающий мир. Так, если бы он просто потерял ключи от квартиры и долго-долго не мог их найти, он бы и рад был выйти, но что делать с дверью?       Волшебник бродил по Лондону, без цели, иногда ему даже счастливилось заблудиться, и он искал выход к знакомым местам и находил всё новые и новые пути, хотя всю жизнь думал, что этот город ничем не может его удивить. Магловский Лондон он теперь знал не хуже магического, а может и лучше. Пабы были изучены им досконально, как учебник по зельевареньям, он знал, где лучшая цена на пиво и где лучший виски, где по выходным людно, а где всегда можно найти местечко, где собираются влиятельные магглы, а где простой рабочий народ.       Во время этих прогулок у Гарри было много времени размышлять, и он увлекался этим на столько, что забывал — на дворе стоит красавец-ноябрь, и руки пора бы прятать под тонкими перчатками и закутывать шею в шарф, да и пальто нужно длиннее. Мысли были самыми разнообразными, поэтому неудивительно, что Гарри вспомнил о записке, которую уложил зачем-то в ящик, хотя не собирался воспользоваться информацией на ней. Вспомнилось и то, что прошла уже где-то неделя с памятного случая. Гарри даже усмехнулся: вот глупость, пить с таким респектабельным Малфоем на холодном полу, еще и мешать весь алкоголь, что купили, с тем, что было у Гарри дома. Единственное, что Гарри понял, так это то, что он хотел бы повторить.       Дома Гарри нашел листок в ящике своего письменного стола. Развернул и посмотрел еще раз на ровный почерк Драко с резким наклоном вправо: «Fortitudo mea, et superbia». А в углу была приписка «Suboriri». Всё это читалось довольно двусмысленно. Включая сам пароль.

***

      Практически у каждого есть в памяти место, куда возвращаться не хочется, место, которое мозг так или иначе хочет вырезать, стереть все упоминания, но разве нельзя уничтожать те моменты, где ломалась собственная жизнь? И Гарри каждый раз знал ответ: нет. И никакие зелья этого не исправят. Воспоминания делают тебя тем, кто ты есть, все моменты жизни, от постыдно-робких первых поцелуев до празднования дня рождения дочурки, от разбитых коленок до гибели близких людей. Именно поэтому пытаться что-то забыть или уж тем более стыдиться чего-то — глупо и по-детски. Если тебе стыдно за какие-то воспоминания — это хорошо, значит, ты изменил себя. Малфой-мэнор был для Гарри таким местом. Он помнил, чем был этот, с позволения сказать, дом раньше. Память услужливо вылавливала самые едкие моменты жизни Поттера, связанные с этим домом, и Гарри замечал разительную разницу. Малфой-мэнор всё еще был благородным, изысканным домом, но мрачность скрылась отсюда, аромат страха более не витал здесь. Органза штор и портьеры напомнили Гарри о яблоках сорта «Гренни», паркет из ярра напоминал о свежести влажных лесов, мебель выглядела заботливо подобранной: обивка темнее, чем тон штор, древесина мебели светлее на тон или два, чем паркет. Гарри прекрасно понимал, что только женские руки способны превратить что-то столь мрачное в уютный дом. Он помнил о бледно-васильковой обстановке квартиры, которой занималась его Джинни. Гарри помнил и то, как смеялся над нею, над той серьезностью, с которой она подходила к тому, чтобы сделать их квартиру не просто местом, где они спят и едят, а настоящим домом. Сам Гарри позволял ей выбирать и «извращаться» как угодно, лишь бы она была счастлива. Ему было всё равно, в каком доме жить, хоть со стенами в радужных ревунах, лишь бы его семья была рядом.       — А я все гадал, когда же ты решишься, — Драко не скрывал улыбки, он выглядел чересчур строго в своем черном костюме для обстановки такого дружелюбного теперь Малфой-мэнора. Гарри не покидало чувство, что он понят еще в тот первый вечер и что можно продолжать молчать. В сознании Гарри Драко долгие годы оставался озлобленным и избалованным подростком, желающим доказать всем свое превосходство. После той первой встречи аврор понял — то был ненастоящий Драко, то была всего лишь проекция родительских комплексов: недолюбленная в детстве Нарцисса и мечтающий о всеобщем признании и высоком положении Люциус. Но и у Нарциссы, и у Люциуса не хватало того, чего у Драко, как выяснилось, было в избытке: благородства и ума.       Разительные метаморфозы в характере Драко наступили именно в тот момент, когда он начал проявлять настоящую самостоятельность, возвращая имени Малфоев прежний высокий статус. И Гарри понял, что Драко был, пожалуй, одним из самых умных людей, которых он встречал, и, чего уж там таить, мужчина, которым стал Драко Малфой, был благородным, но благородным по-настоящему, совсем не так, как его отец. Не показушно-напыщенно, а тихо и достойно, памятуя обо всех досадных ошибках. Драко в меру любил богатство и достаточно заботился о благополучии фамилии, занимался самообразованием, и ему не чужды были разумные амбиции. Так или иначе, знаменитая хитрость никуда не могла скрыться из его взгляда, она тихонько пробивалась сквозь улыбку и морщинки в уголках глаз.       — Хорошо, что пришел, пойдем, — Малфой сделал жест рукой, показывая тем самым, чтобы Гарри следовал за ним. — Не удивляйся так, это единственное место в доме, где Астория оставила всё, как прежде, мы здесь прекрасно расположимся.       Местом, где Астория оставила всё, как прежде, была библиотека. Высокие стеллажи под самый потолок, удобные кресла, письменный стол, заваленный фолиантами и томами разных серий книг… Гарри решил для себя, что эта коричнево-зеленая обстановка библиотеки вписывается в общий антураж дома, не удивительно, что Драко якобы «отвоевал» ее, просто Асторию она полностью устраивала. Драко проследил изучающий взгляд Гарри.       — Согласен с тобой, — только и сказал он, как будто прочитав насмешку по лицу Поттера.       А сидели опять на полу, облокотившись на маленький диванчик, обтянутый коричневой кожей. Разливая на сей раз коньяк, при чем разливали неровно, проливая на пол.       — Мы вот с тобой сколько не разговаривали? Пожалуй, с Хогвартса, — Малфой был разговорчивым (возможно, молчание Поттера его так воодушевляло), но в то же время возмутительно трезвым. Гарри внимательно слушал, думая тем временем, куда деть такие неудобные ноги.       — Ты наверняка хочешь спросить, читал ли я то, что о тебе писали? Или… Может, ждешь от меня сочувственных слов? А их не будет. И отвечая на твой вопрос, нет, я не читал всю ту ерунду, что о тебе сочинили в «Пророке», они и обо мне много чего писали, и я со всей ответственностью заявляю, что… Авадой их всех, — Драко опрокинул еще один стаканчик и жестом показал Гарри доливать, скривившись на мгновение от вкуса алкоголя.       — Я ведь слушал, что Астория мне пересказывала, она… Любит эти жалкие газетки, вероятно, читает их, чтобы обсуждать всякие нелепые сплетни с женами высокопоставленных магов. И я достаточно наслушался, чтобы понять, почему ты такой, какой есть, — это заявление было очень ответственным, но Гарри мельком подумал, что это Малфой из-за алкоголя так расчувствовался, это было даже забавно.       «По крайней мере, он не лезет с глупыми утешениями» — решил для себя Поттер, делая глоток обжигающей жидкости.       — Ладно, может, не до конца понимаю, но мне это и не нужно, я ведь не твой мозгоправ или еще что… О тебе можно прочитать в любой газете, Поттер, ты знаешь? — Поттер согласно кивал, давая понять, что слушает. — Так вот… Про тебя мне много чего известно, поэтому сегодня моя очередь.       Гарри плохо понимал, о чем Драко хотел ему поведать, но тот начал говорить так, как будто они старые друзья, которые только то и делают, что каждые выходные надираются и обсуждают свои проблемы.       — Ты ведь знаешь моего сына, Скорпиуса, — Гарри снова утвердительно кивнул, — А ты знаешь, что они с твоим Алом друзья? Понимаешь, Скорпиус пишет мне не реже раза в неделю. Ему всегда есть, о чем рассказать, к тому же… Я скучаю, — Гарри замер, он не знал об этом. Малфой лишь усмехнулся.       — Видимо, ты не знал. Я понимаю, вероятно, твоему сыну не хотелось бы расстраивать тебя, ведь это совсем не принято было у нас, в смысле… В их возрасте, да? Никто и никогда не ладил со Слизерином, — Драко хохотнул, а Гарри подумал, что это совсем не так, и даже немного расстроился: почему Ал мог не сказать ему?       Потом Драко рассказывал еще очень много, Гарри с интересом и скрываемым любопытством впитывал в себя историю жизни нового, взрослого Драко Малфоя. Чужие проблемы и неудачи, глупые и нелепые иногда ситуации, счастье, радость, спокойствие, уверенность: всё сплеталось, и получался цельный портрет человека, который сидел рядом, чуть ли не плечом к плечу, и доливал коньяк по стаканам. Оказалось, что в первое время после битвы за Хогвартс никто и слышать не хотел о фамилии Малфоев. Гарри узнал, как тяжело переживала Нарцисса, как Драко заваривал ей чай из ромашек, как им приходилось жить в какой-то деревне, название которой Драко едва ли мог вспомнить, как Люциус отчаивался с каждым днем. Его мудрость, которая казалась Драко такой бесконечной в детстве, иссякла, пересохла как колодец. Рассказал Драко и о том, как он решил взять всё под свой контроль, как ему пришлось из неразумного юнца превратиться в молодого мужчину, сдержанного и готового на многое, чтобы вернуть былое положение. Рассказал он и про Асторию, Гарри узнал, что она оказалась не такой, какой представлял ее Драко, впервые увидев. Ее характер никак не давал понять, что это волшебница, которая принадлежит к известному роду, можно сказать, помешанному на чистоте крови. Она не кичилась этим и разительно отличалась от той толпы девиц высшего общества, которых Драко повидал достаточно. У нее был живой ум и своеобразное чувство юмора — саркастичное, но не злое. И Драко понял — этой девушке можно довериться. Драко рассказал о том, как гордились родители, как достиг всего, чего хотел бы для него отец, но было одно маленькое «но».       — И вот, оборачиваясь на все это, глядя свежим… Ну или не очень, — Драко указал на стаканы, — взглядом, я вижу одно упущение. Это знаменитый Гарри Поттер.       Волшебник, чье имя было произнесено, замер, как застигнутая хищником врасплох антилопа.       — Я? — это было первое слово, которое было произнесено Гарри за четыре месяца.

***

      В тот же вечер, после визита в Малфой-мэнор, Гарри, слегка протрезвев, написал письмо сыновьям в Хогвартс, конечно же, каждому отдельное. Во-первых, после рассказов Драко Гарри не мог отделаться от чувства вины, вины за то, что даже при жизни Джинни недостаточно уделял детям времени, во-вторых, ему было интересно, знала ли его жена об их детях что-то такое, чего не знал он. Гарри подбирал слова осторожно, пытаясь скрыть подогретый Малфоем интерес, для этого пришлось писать о многих вещах, которые как бы были массовкой для основных вопросов. Удовлетворенный результатом Гарри отложил письма и поплелся в кровать. Веки были тяжелые, Поттер даже мысленно провел ассоциацию с уроком зелий у Снейпа, там он тоже засыпал на ходу. Поттер не без теплоты вспомнил ворчливого профессора. Как только голова Гарри коснулась подушки, а глаза закрылись, в сознание стали пробираться разные мысли, сначала связанные друг с другом, затем всё более абстрактные. Он думал о том, чувствует ли человек приближение смерти, даже если его видимая жизнь не предвещает беды, например, если у человека не опасная работа, не идет война и он не занимается всякими экстремальными вещами или опасным видом спорта… Чувствует ли человек холодное дыхание смерти на шее, просто завтракая в очередное утро, которое приближает его к роковому дню? Закрадываются ли к нему мысли? Абсурдные и неуместные? О том, что вот он, пьет грейпфрутовый сок, идет на работу, а вечером листает газету, а через неделю, две, три, месяц его не будет, его будут оплакивать. И если да, то в последние свои минуты он скажет мысленно сам себе: «Я был готов». Гарри думает, что такое предчувствие полезно и вместе с тем обрекает тебя на мучительное ожидание. Он думает о том, знала ли Джинни? Смеясь по утрам, наливая несладкий кофе, готовя блинчики? Целуя его в небритую щеку? Надевая любимый костюм? Чувствовала ли она липкие пальцы страха на мгновение? Осознание собственной скорой смерти должно быть чем-то мимолетным, мгновенным, но достаточно отчетливым и ощутимым… Он думает о чем-то еще, о чем-то важном, но не запоминает, проваливается в сон, где ему сняться губы со вкусом виски, светлые волосы и задумчивые серые глаза.

***

      И не сказать, что компания Драко не радовала Гарри, нет, даже наоборот, ведь он был другим, не таким, как беспокойная Гермиона, и не таким, как простодушный и прямой Рон, не таким обыкновенным, как все его знакомые, и не то чтобы Гарри считал их приземленными или посредственными, но Драко разительно отличался от них в хорошем смысле этого слова. Он не относился к личной трагедии Гарри, как к препятствию для спокойной, непринужденной беседы, другие почему-то думали что с мистером Поттером больше нельзя обсудить новости магического мира, квиддич, литературу, новые законопроекты или даже погоду, все непременно справлялись о его самочувствии, детях, общих знакомых, родственниках… И всё. Потом неловкое молчание и извиняющаяся улыбочка и очередной натянутый повод для того, чтобы распрощаться. Драко было плевать. Плевать на родственников Гарри, на его знакомых и друзей и даже на самочувствие Гарри. Он даже не боялся заводить тему смерти с Гарри, за что тот был ему благодарен. Драко давал ему обыкновенное общение, какое обычно можно получить только от абсолютно незнакомого человека, непринужденное, когда вы не знаете, чего друг от друга ожидать, когда вы только узнаете друг друга и пытаетесь понять, чего у вас общего, а в чем вы абсолютно непохожи.       Парк Сент-Джеймс находится недалеко от вокзала Чаринг-Кросс, всего какие-то триста-четыреста метров — и всё утопает в зелени. Этот парк всегда полон людей, в основном туристов, они нестройными колоннами прогуливаются, разговаривают на своих языках, улыбаются, удивляются и фотографируют, Гарри всегда забавляло то, как всё новые и новые путешественники удивляются и радуются тому, что видят здесь, ведь сам он так привык ко всему этому.       На Драко в этот день были черные перчатки из тонко выделанной кожи, неизменный застегнутый наглухо черный плащ, а волосы, к удивлению Гарри, лежали немного беспорядочным каскадом, на свою собственную одежду Гарри мало обращал внимание, хотя смотреть на других хорошо одетых людей ему было приятно. Они вдвоем спокойно прогуливались меж деревьев, по ровной дороге, усыпанной мертвой листвой, сегодня было довольно прохладно, возможно, поэтому в парке не стоял гул из голосов и фотоаппаратных щелчков.       — Я согласен с тобой насчет того, что ты говорил о смерти, — сказал Драко. — Я имею в виду о том, что мы предчувствуем смерть задолго, не за минуту или за какое-то мгновение, не тогда, когда она подходит вплотную.       — Ты полагаешь, она могла знать давно? Что ее ждет?       — Полагаю — да. Но даже обладая таким даром, Гарри, мы себя не слушаем. Да? — он вопросительно взглянул в лицо Гарри, тот смотрел прямо, демонстрируя собеседнику только свой профиль в круглых очках.       — Да. Сам посуди, предположим, этот дар есть у человека, но ведь это страшно. Мы никогда не задумываемся о том, что что-то плохое случится именно с нами.       — Иначе мы бы сошли с ума, — Драко чуть улыбнулся.       — Вот именно, — Гарри тоже улыбнулся, Драко его понимал.       — Значит, обладая этим знанием, мы всё еще ничем не обладаем, значит, она все же не могла подозревать, — заключал Драко.       — Но в последние мгновения она ведь могла подумать о том, что уже знала, что так будет. Что когда-то, например, за месяц она подумала о том, что может погибнуть.       — Не мучься, Гарри. В любом случае, даже если она почувствовала это, она не могла это предотвратить. Нужно знать не только когда ты умрешь, но и как именно. Она же не знала ни одной из этих вещей. К тому же, мне кажется, что это все твое чувство вины.       — То есть, ты полагаешь, что я чувствую себя виноватым перед ней? Бессмыслица. Я любил ее, — Гарри нахмурился.       — О, ну хоть тут не обманывайся, Поттер, — где-то послышались раскаты грома, тучи готовы были низвергнуть потоки воды. Гарри не до конца понимал то, что Драко хотел сказать, но ему это уже не нравилось.       — Мне продолжать? — Драко все же не стал испытывать свою удачу, Гарри только кивнул, зная, что пожалеет. — Глядя на вас, я никогда не мог подумать, что вы влюблены. Вернее, это Джинни Уизли в тебе нашла свой идеал, а ты всего лишь позволил ей быть рядом, и я искренне не понимал, почему. Да, Поттер, иногда я думал о тебе и твоей семье. Так вот, потом я понял, в чем дело, ты просто винил себя за то, что произошло со многими из твоих друзей, к тому же, испытывал чувство благодарности к семейству Уизли, и ты никак не мог отказаться от перспективы жизни с ней, ведь как ты мог ранить ее, которая грезила о тебе с первой встречи, я просто уверен в этом…       Гарри ударил Драко прямым джебом и, приложи он больше усилий, сломал бы Драко нос, тот не затянул с ответным ударом, и они быстро оказались на холодной мокрой земле, лицо и руки царапали какие-то ветки, вероятно, они упали в какие-то кусты, Гарри хватал Драко за пальто, в какой-то момент он услышал треск подкладки и почему-то садистски порадовался, пальто было дорогим. Калечить Малфоя не входило в его планы, а вот испортить ему настроение и взбесить — очень.       Потом они не заметили, как покатились куда-то, выбравшись из веток голых кустов, и пока пейзаж вращался, они пытались прикладывать друг друга как можно больнее о землю, пинаться и даже, кажется, кусаться, в какой-то момент Гарри почувствовал, что очки куда-то слетели, а потом мир вокруг остановился. Он лежал на сырой земле, небо смотрело на него, серое, унылое, а потом свет заслонил силуэт, расплывчатый, Гарри почувствовал, как его бедра сжимают острые коленки, а силуэт всё приближается к нему, склоняясь, заслоняя весь мир.       — Да почему же ты всегда меня бьешь? Серьезно, Поттер, я не против… Но на сколько здоровья-то хватит? — Драко шептал, чуть задыхаясь из-за недавней драки, прямо в губы, и Гарри было тепло и удобно на сырой земле.       — Ты тоже неслабо пинаешься, — Гарри улыбнулся, хотя не хотел этого делать, он еще думал о том, что, возможно, Малфоя не поздно скинуть с себя и послать его ко всем чертям или даже на хуй, а потом аппарировать домой и уснуть, но он точно знал, что ему будет сниться. И тогда Поттер окончательно успокоился, положил разбитую руку на теплую шею Драко, туда, где самая чувствительная кожа, прямо над седьмым «выступающим» позвонком, и Драко послушно склонился. Их губы снова были разбиты, и Гарри ощутил сладкое чувство дежавю, но на сей раз было немного больно, и поцелуй был без привкуса виски, только их собственный вкус и влажность языка. Гарри чувствовал на языке вкус железа, не знал точно, его ли это кровь была или Драко, но она скользила по их языкам, была в уголках губ, и Гарри бережно зализал трещинку на нижней губе своего лучшего врага. Они целовались медленно, наслаждаясь, иногда прикусывая чужие губы, как будто прежней боли было мало, а потом снова бережно заласкивали языками, и было в этом что-то доверительное, ласково-грубое. А когда они стали задыхаться, Драко уткнулся куда-то в шею Поттера, вдохнул запах влаги от земли и теплый имбирно-мускусный запах самого Гарри. И они затихли. Первые капли дождя оросили темно-аспарагусовую траву.