annihilatio

Слухи распространялись по всей Академии со скоростью летящего бейсбольного мяча: так же неизбежно и молниеносно. Это было похоже на цепную реакцию, на необратимый процесс, который был запущен по своей же оплошности и неосторожности. Можно ли было назвать спасение Чонина оплошностью? Когда Джисон об этом задумывался, он сразу же вспоминал Хонхвана и моральные выборы, которые они как-то обсуждали. Однако сейчас на одной стороне рельсов лежала чужая жизнь, а на другой — своя. Стрелки уже были переведены, вагонетка неслась прямо на него. Даже с заданными условиями он не смог допустить мысль о намеренном игнорировании чужой беды. В отличие от остальных, Джисон никогда не выбирал себя. С каждым новым прожитым днем надежды падали как стеклянные костяшки домино, одна за другой, разбиваясь вдребезги. Случившееся кочевало из угла в угол, изо рта в рот, из головы в голову, обрастая новыми деталями и приобретая мрачные краски. Эффект испорченного телефона налицо. Как оно обычно и бывало, без прикрас не обошлось — без чудовищных прикрас. В конечном итоге родилось несколько теорий произошедшего, одна из которых дошла до абсурдного и обвинительного: Джисон убил Чонина, чтобы забрать у него силу, а потом его же и воскресил. До чего же поражала человеческая тяга к сплетничеству. Зато сразу стало ясно: даже те, кто делал вид, что не интересовались пророчеством, так или иначе о нем знали. Из-за проявившей себя отличительной детали все смотрели на него как на белую ворону. Смотрели на них с Минхо и осуждали одним лишь взглядом. Джисон не привык к такому вниманию; липкое и навязчивое, оно вызывало приступы ненависти — и к себе, и ко всем остальным. За что его осуждали? За то, что он помог человеку? За то, что подверг себя опасности? И вот какой монетой ему отплатили, такова была их благодарность — презрение и желание нажиться. Джисон чувствовал себя куском мяса, брошенным в клетку с дикими голодающими зверями: как скоро его растерзают, было лишь вопросом времени. Эмоциональное состояние настолько истончилось, что его безостановочно мучили холодные кошмары. Джисон спал и видел, как их с Минхо убивают. Каждую чертову ночь. Он спал и видел могилы, их всегда было двенадцать и на каждой виднелось его имя. Помимо всего прочего, к нему вернулся тихий зов, который за долгое время решил выйти из спячки и напомнить о себе, а навязчивые мысли со всем покончить были настолько громкими, что ему хотелось сорвать голос, лишь бы их заткнуть. Чесоль, узнавший обо всем в ряду первых, предложил им пожить в свободных комнатах в здании для персонала, но и он, и Минхо отказались. Убегать и прятаться поджав хвост казалось для них позорным. Свое бремя нужно было нести с высоко поднятой головой и расправленными плечами, даже если между лопаток мог прилететь брошенный вдогонку нож. Поступи они так, все бы начали разжевывать ситуацию только сильнее. Не хотелось лишний раз давать повод для очередных сплетен. Если честно, Джисону не хотелось абсолютно ничего. Как ни странно, их гостиная, наоборот, молчала. Больше не было вечерних собраний за алкоголем или играми, не было шутливых перебранок и выяснений отношений. Ее стены тоже слышали и видели слишком много. Конечно, остальные смотрели на них и, Джисон был уверен, обсуждали за закрытыми дверями. Чонин с Сынмином, забрав основную часть вещей, больше не появлялись в зеленом Аду; троица с ним не разговаривала, а Бан Чан не высовывался из своей комнаты. Их взгляды, недоверчивые и косые, не переставали ранить. Однако самую глубокую рану наносило молчание Минхо. Он так перед ним и не объяснился. Сначала убил своей червивой любовью, а затем сделал вид, что его совесть чиста. Отчасти Джисон был сам в этом виноват, замяв тему. В какой-то момент на его сознание обрушилась волна ледяного безразличия ко всему окружающему, будь то люди, разговоры или вещи. Засыпая, он втайне надеялся, что не проснется. Единственное, что его волновало, — как скоро эта смертельная карусель, на которую он сел в далеком сентябре, наконец-то остановится. Они с ним по-прежнему общались, изредка целовались, лежали в обнимку и обсуждали самые банальные темы, что никак не были связаны с пророчеством и событиями, творящимися вокруг. Но все их общение было пропитано такой горечью, что становилось тошно. Джисон понимал, насколько глупо они себя вели, нарочно избегая волнующую тему и делая вид, что все было нормально. Потому что нормально не было. Никогда. Из размышлений его вырвал резкий удар по ножке стула, из-за которого он дернулся и выронил вилку. Какой-то незнакомый парень прошел мимо, гадко ухмыляясь. В обеденное время столовая была полна людей, но их стол пустовал: после случившегося они с Минхо отсели от своей группы, чтобы участившиеся нападки не затрагивали ни в чем не виноватых ребят. Люди заведомо их презирали, даже не разобравшись в правде — весьма занимательный факт. — Эй, Хан! — к столу подошел очередной вершитель справедливости, как Джисон любил их называть у себя в голове, с бумажным пакетом в руках, мокрым на дне. — Говорят, тебе нравится мертвечина? Приятного аппетита! Из пакета в его тарелку с размазанной по краям едой посыпалось склизкое, закрученное в клубок нечто. То ли кишки, то ли чьи-то потроха — Джисон очень надеялся, что не человеческие. Он равнодушным взглядом провел спину удаляющегося парня и поморщился от развернувшейся в тарелке картины: омерзительно. — Не-а, — послышалось из-за соседнего стола. — Я слышал, она его возбуждает. Он точно некрофил. До ушей донесся развязный гогот. Была ли грань между нахождением у низов и на верхушке? Джисон ее не чувствовал: в последнее время его не переставали смешивать с грязью. Большинство, конечно, придерживались молчаливой политики, но находились и отдельные экземпляры. — Давон, — сидящий напротив Минхо окликнул самого дерзкого из них. — Я вымою твой грязный рот, завяжу язык и брошу сдыхать. Ты меня услышал? — Да пошел ты, защитничек. Иди вылизывай очко своему донжуану, — ноздри Давона раздулись от ярости. Толкнув язык за щеку, он ядовито выплюнул: — Гомики. Минхо стиснул кулаки до побелевших костяшек. Его челюсть напряглась, все лицо опасно заострилось. Джисон побоялся, что вилка, которую он сжимал, с большой вероятностью могла пойти в ход, поэтому потянулся вперед и накрыл руку Минхо своей. — Не обращай внимания на дебилов, — как можно громче сказал он: так, чтобы соседние столы точно услышали, — у них и так жалкая жизнь. Минхо сразу же успокоился. После провального обеда они вернулись в его комнату — в иллюзорно безопасный пузырь, где их никто не трогал и не искал. Этот хрупкий зеркальный замок являлся самым надежным пристанищем лишь до тех пор, пока не свершится линчевание. Чье именно — вопрос в доработке. Еле поместившись и грубо стукнувшись плечами, они улеглись на узкую одиночную кровать. Для удобства Джисон закинул ногу на бедра Минхо, обняв его всем телом. Лицо спряталось в изгибе его шеи, нос горячо засопел в мягкую кожу. Как же он мечтал, чтобы время остановилось именно на этом моменте; чтобы они вдвоем остались здесь навсегда: в этом крошечном мире, созданном лишь для них двоих. Он ненавидел себя за то, что, несмотря на огромное количество недомолвок, его душа все равно к нему тянулась, хотя здравый смысл твердил отступить. Ведь ненависть должна была быть обращена не на себя, а на человека рядом. Джисон был так слаб по отношению к нему. Только сейчас, спустя столько времени, до него начал доходить смысл сказанных Чесолем слов в тот день, когда он выполнял условие их с Минхо сделки. Выбор — всего лишь иллюзия, среди которой люди как заведенные совершали одни и те же поступки, снова и снова. Из-за полупрозрачного тюля выглядывали слабые лучи солнца, окрашивая комнату в бледно-желтый. Играясь с расставленными зеркалами, они пускали солнечных зайчиков на светлые стены и холодный паркет. С приближением конца зимы на голой, медленно просыпающейся земле уже не лежало снега. Воздух стал по-весеннему свежим, а спящие до этого деревья тянули свои голые ветви к небу. Джисон пережил эту зиму, но она оказалась намного хитрее, оставив свою крупицу глубоко внутри. Они молчали. Его пальцы выводили беспорядочные узоры на чужой крепкой груди, прямо под сердцем. Одна рука Минхо, обернутая вокруг шеи, обнимала его со спины, даря тепло, а вторая, лежащая без дела, вдруг коснулась ладони, начав перебирать пальцы. — Больше всего мне нравится вот этот, — Минхо взялся за чуть уходящий в сторону мизинец. Джисон приподнял голову. — Он же кривой. Наверное, я сломал его в детстве. Предположение было высказано наугад: воспоминания о детстве у него тоже отняли. — Ты упал с качелей на заднем дворе, когда тебе было десять. Конечно, в отличие от него самого, Минхо знал о нем абсолютно все. Сомнения пропали ровно тогда, когда он узнал, что в зеркалах тот мог видеть не только свое отражение, но и жизненный путь других людей. Ведь у него не было дыры в голове. Из всех в Академии ее не было только у него и Чесоля. Было ли это привилегией пребывания здесь всю свою жизнь или, наоборот, наказанием — помнить все до мельчайших деталей? — Значит, ты смотрел информацию про меня в моем зеркале, — это не было вопросом, Джисону не требовались подтверждения, но Минхо все равно утвердительно промычал. — Знаешь, я расстроен. — Из-за Давона? — К черту этого придурка, — Джисон замолк в попытке совладать с мыслями. Переступая через себя, он решился продолжить незаконченный днями ранее разговор. — Я расстроен, потому что ты мне не рассказал правду. Минхо снова взял его ладонь, сплетая их пальцы вместе. — Я пытался тебя уберечь. — И как, вышло? — Джисона обижали его слова. Если бы он действительно хотел его уберечь, информация о пророчестве никогда бы не всплыла. Минхо не повел бы его в колокольню, не раскрыл бы себя, не отдал бы ему книгу. Только в этом случае брошенное «уберечь» имело бы смысл. — Посмотри, где мы оказались. Когда ты мне собирался все рассказать? И собирался ли вообще? — Я рассказал тебе правду о пророчестве, рассказал про твоего отца, про Чесоля, — начал перечислять Минхо. Тон его голоса был спокойным и ровным. — Что еще ты хотел услышать? — Ты не сказал мне самого главного, — Джисон выпутался из его объятий и сел на край кровати, настойчиво сверля его взглядом. Глупая надежда на то, что Минхо сломается и наконец-то произнесет правду вслух, лопнула как мыльный пузырь. Вместе с ней лопнул и безопасный пузырь этой комнаты, оголяя то, что таилось и поджидало внутри. — Минхо, я устал. Просто признайся, что тебе нравится смотреть, как я страдаю, и мы разойдемся. Такой вот ты человек. — Мне не нравится. Как ты не можешь этого понять? — Минхо отзеркалил его позу, приняв сидячее положение, и раздраженно всплеснул руками: он тоже начинал терять самообладание. — Тогда давай уедем, — Джисон вложил в эту просьбу всю серьезность и отчаяние, на которые только был способен. — Пожалуйста, куда угодно. Однако в ответ его встретила ожидаемая стена равнодушия. — Мы не можем уехать. — Приведи мне хоть одну адекватную причину или я совсем в тебе разочаруюсь, — окончательно разозлившись, Джисон вскочил на ноги и подошел к мусорному ведру, с безумной злостью пнув то ногой. Щель была на месте. Он потянул за доску и достал коробку, показывая ее Минхо. — Я видел фотографии, которые находятся здесь. Видел все остальные вещи. Ты мне врал и продолжаешь врать. А я как влюбленный дурак закрываю на это глаза. Лицо Минхо оставалось невозмутимым. Эта была их первая настоящая ссора, но почему-то из себя вышел только Джисон. Неужели Минхо было настолько на него плевать? — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Раньше я хранил там книгу с пророчеством, но теперь там ничего нет. — Не понимаешь? — Джисон сорвался на крик. — А я не понимаю, как можно быть таким… — крышка коробки отодвинулась в сторону, — таким… В ней и правда было пусто. Ни фотографий, ни чистых листов, ни шнурков с ключом. Все пропало. Минхо поднялся с кровати и подошел к нему сзади, аккуратно забрав ту из рук. — Тебе нужно успокоиться. — Ты опять морочишь мне голову, — Джисон невесело усмехнулся, сбавив пыл. Затем развернулся к Минхо лицом, чтобы посмотреть в его лживые глаза, но все равно не чувствовал ненависти. — Какой же ты эгоист. Что такого ты мне не хочешь рассказывать, что даже тут решил замести следы? Может, не хочешь признавать, что тебе нужно меня убить? Тогда я сделаю это за тебя. Я готов выйти из игры, — Джисон раскинул руки в стороны. — Давай, сделай то, что должен. — Нет, — Минхо твердо стоял на своем, точно каменное изваяние без чувств. Коробка перекочевала из его рук на край стола. — Я не позволю всему повториться. — Это чистосердечное признание? Захотел наконец-то уточнить, что я здесь уже не в первый раз? Может, в двенадцатый? — Джисон, хватит. — Не затыкай мне рот. Я тебя недооценивал, всегда думал о тебе хорошо, а ты… В мгновение ока Минхо притянул его за ворот футболки, припечатав его несущие зло губы к своим. Джисона взбесило это совершенно ненужное сейчас действие. Сделав вид, что расслабился, он ему ответил, а затем с силой прикусил его нижнюю губу, почувствовав на языке кровь. — Ты играешь грязно, — его руки вцепились в чужие плечи, оттолкнув и вместе с тем хорошенько встряхнув. Минхо его бесил; раздражал своей непричастностью до такой степени, что первый раз в жизни Джисону захотелось вмазать по его идеальному лицу. — Задам вопрос по-другому: что нужно сделать, чтобы избежать пророчества? Я подслушал ваш разговор с Чаном. Зачем ты тянешь время? — Джисон выжидательно на него уставился: опущенный взгляд, нахмуренные брови, плотно сжатая челюсть. Ответа не последовало. — Хорошо, если ты такой трус, я скажу за тебя. Ты хочешь найти того, кто убил твоего отца. Хочешь вернуться в начало, чтобы выиграть время, — он остановился, наблюдая за реакцией Минхо, но тот лишь терпеливо принимал его словесный удар. Джисон собирался озвучить то, за что мог получить удар физический. — Убийцы нет, Минхо. Чан Э сказала, что наши отцы пожертвовали собой, поэтому мы с тобой такие, — он вновь сделал паузу, дав тому время для размышлений и таким образом ожидая вытянуть из него хоть одну жалкую эмоцию. Какую угодно: агрессию, обиду, осознание. Ничего не произошло. — Не молчи. Или ты поражен моей сообразительностью? Надеюсь, я оправдал твои слова в библиотеке. Умный и подлый, — Джисон повторил его же холодную интонацию с того времени. — Наверное, прошлая версия меня тебе не нравится. Конечно, намного приятнее видеть ту, что ты собственноручно вылепил и изменил. — Иногда я жалею, что мы зашли так далеко. — Жалеешь, — Джисон помрачнел. Когда его пальцы ослабили хватку на плечах Минхо, он отступил на несколько шагов назад, уперевшись в стол. Руки безвольно повисли по бокам. — Вот оно как. Я тоже о многом жалею. Например, что из всех людей мое сердце выбрало именно тебя. Оно всегда выбирало тебя. Но ты никогда не делал того же. Похоже, он нажал на невидимый спусковой крючок, и эти слова стали для Минхо последней каплей: коротко облизнув наверняка саднящую губу, он сжал кулак и с оглушительным стуком треснул им по столу. Резкий звук заставил сердце Джисона уйти в пятки. — Я с самого начала пытался от тебя отгородиться, пытался предупредить, чтобы ты держался от меня подальше. И что делал ты? Ты хотел докопаться до истины, — его грудная клетка резко приподнялась, а затем так же резко опустилась. Минхо закрыл глаза, возвращая контроль над собой, и чуть сдержаннее продолжил: — Ты даже не представляешь, как я себя ненавижу. Как мерзко и противно от того, что я позволяю себе смотреть в глаза тому, кто безоговорочно верит, не зная правды. Она заставит тебя ненавидеть меня в ответ. Мои руки по локоть в крови. Это ты хотел услышать? — Минхо, посмотри на меня, — Джисон устало вздохнул. Этот бесполезный спор высосал из него все соки. — Я здесь, до сих пор стою перед тобой. Я от тебя не убегаю, я тебя не могу ненавидеть, хотя прекрасно знаю правду, — он попытался выдавить из себя улыбку, но та вышла натянутой и нервной. — Дело не в том, что ты мне соврал. А в том, что даже сейчас ты боишься произнести то, что должен, вслух. Минхо прикусил щеку изнутри, так сильно, что на ней появилась ямка. Его ресницы затрепетали, когда он начал моргать — один раз, два, три. Капилляры на глазах покраснели, а сам зрачок отбрасывал влажный блик. Он плакал. — Ты прав, ты здесь не в первый раз, — Минхо рассеянно кивнул головой. Океан в его глазах грозился выйти из берегов. Мгновение — одинокая соленая капля скатилась вниз по щеке и упала с подбородка на пол. — Об этом помнят только Чан и Чесоль. — Видишь, разве было сложно рассказать мне раньше? — Джисон в поддерживающем жесте взял его за руку, потянув обратно к кровати. — Давай присядем. Матрас прогнулся, смялся плед. Они сели напротив зеркал, облокотившись о стену. Их тела примагнитились друг к другу, бедра прижались ближе. Джисон опустил голову ему на плечо, не переставая держать за руку и нежно поглаживая костяшку его большого пальца. Он всегда думал, что из них двоих Минхо был самым стойким — быть может, черствым. Но сейчас вдруг понял: даже сильные люди имели право на моменты слабости. За все время в Академии он видел его слезы всего несколько раз, в то время как сам он плакал по поводу и без. В каком-то смысле высвобождение эмоций помогало и закаляло — ему не было за них стыдно. — Я хочу все исправить, — в первый раз за их сегодняшний разговор в голосе Минхо звучала неподдельная искренность. Однако Джисон кожей чувствовал, что спустя мгновение последует пресловутое «но». — Но не могу просто так сдаться. Я не верю, что они смогли отдать жизнь из-за такой ерунды. — Ты мне говорил, что почти не помнишь своего отца. Это прозвучит грубо, но ты не знаешь наверняка, как бы он поступил. Ты не он, Минхо, — Джисон опустил глаза на их сцепленные в замок ладони. — А мы не они. Да, ты обладаешь некоторой информацией, ты можешь выдвигать предположения. И все же никто не знает, что произошло двадцать лет назад. Сам подумай, куда бы перешла часть силы после его смерти? Она бы перешла тому, кто его убил. Но сейчас она в тебе, — в голову Джисона пришла безумная мысль: а что, если Минхо, сам того не помня, расправился с ним в детстве? Нет, звучало совсем безумно. Отмахнувшись от бредовой теории, он уточнил кое-что важное: — Чесоля ведь здесь еще не было в то время? — Нет, он приехал за мной после смерти мамы и остался тут. — Ты пробовал связываться с прошлым директором? — Джисон выдвинул еще одно предложение. — Прошлым директором был Чевон. — Чевон? — не веря своим ушам, он оторвал голову от плеча Минхо и посмотрел ему в лицо. — Этот старый маразматик? Подожди, а его ты проверял? — Конечно, в первую очередь. Он чист. — Тогда мне просто придется смириться со своей судьбой, — так и не придя ни к какому умозаключению, Джисон грузно вздохнул. — Я же умру не навсегда, да? Ему захотелось истерично засмеяться: они и правда обсуждали его потенциальную смерть. Переступая порог Академии, мог ли он вообразить, чем обернется его пребывание здесь? Вряд ли мог и вряд ли хотел. Вот она, жестокая правда — Минхо должен был стать его палачом. Снова. — Нет, на этот раз у меня есть план, — и без того смятый плед скомкался у края кровати, когда Минхо заерзал и развернулся к нему лицом. Теплые ладони обхватили его щеки, заставляя посмотреть на себя, хотя Джисон и без того на него смотрел. Всегда. — Мы пойдем и сделаем то, что должны. Я возьму твое зеркало и сразу же тебя спасу, слышишь? Так мы избавимся от части в тебе. Останется только разобраться со мной. Джисона передернуло от выражения «сделаем то, что должны». Оно звучало так беспощадно, как будто они в действительности возомнили себя теми, кто обладал правом решать, когда, кто и как умрет — по мановению руки. Даже если этими людьми были они сами. — У тебя все так легко и просто, — ему не нравилось подобное решение проблемы. Джисон был готов признаться, что ему не понравился бы любой исход, в котором кому-то из них двоих пришлось бы распрощаться с жизнью. — И куда, по-твоему, денется эта часть? Улетит в небо? — Какая разница, куда она денется? Пускай летит, куда ей надо, главное — не в нас. — Минхо, мне страшно, — он обхватил запястья его обеих рук, что до сих пор трепетно прикасались к его лицу. — Я не хочу, чтобы у смерти были твои глаза. Это жестоко. — Ты думаешь, я прыгаю от счастья? — идеальные изгибы бровей Минхо напряглись. После сегодняшней ссоры Джисон понял, что ему не нравилось, когда он злился или расстраивался. — Если хочешь, можешь сделать то, что просила Чан Э. Я тебе позволю, — слова Минхо ранили без ножа. Как он мог такое говорить? — Если ты решишь это сделать, твой осколок поглотит мой и все закончится. В другом случае… — Хорошо, — Джисон его перебил, чересчур импульсивно и поспешно, даже не дослушав. — Поступим так, как ты сказал. С зеркалом. Ладони Минхо опустились к его плечам, заскользили вниз по предплечьям и обернулись вокруг талии, обнимая. Джисону не нужно было никаких словесных подтверждений. Он и так понял, каков был окончательный вердикт. Они сколько угодно могли ломать голову: в любом из возможных решений из них двоих должен был умереть именно он. // Ожидание конца убивало. Следующие несколько дней Джисон провел в полной изоляции ото всех, в том числе и от Минхо, питая себя призрачной надеждой, что что-то изменится, что он найдет другой выход из ситуации, если у них не получилось найти его вдвоем. Однако обычно воодушевляющая фраза «выход есть всегда» именно сейчас потеряла всякий смысл. Ему казалось, что выхода не было: впереди, там, где должна была быть дорога в светлое необремененное будущее, возвышалась глухая стена. На самом деле стены окружали его со всех сторон, и он, слепо выставив руки вперед, продолжал скрестись об их ледяную шероховатую поверхность, сдирая пальцы в кровь. С каждой новой приходящей мыслью туман в голове лишь сгущался, а тело предательски дрожало — неважно, был ли он накрыт одеялом или стоял под обжигающими струями душа; этот холод шел изнутри. Возможно, таким образом смерть с косой, которая в прямом смысле дышала ему в затылок, прощупывала почву и осматривала свои владения — хоть и на некоторое время. Джисон все еще старался убедить себя в том, что прощается с жизнью не навсегда и что его вроде как спасут. Вроде как — главная загвоздка. Тем не менее смерть есть смерть: его сердце остановится, а палачом станет Минхо. Он не хотел об этом думать, но все так же оступался на ровном месте. Ему никогда не было интересно, что чувствовали люди, приговоренные к смертной казни. Думали ли они о чем-то? Сожалели ли о своих поступках? Джисон и думал, и сожалел, хотя по факту виноватым не был. Разве что его влюбленность в Минхо можно было назвать преступлением, самым опасным и кровавым — против себя так точно. Как бы он ни хотел в этом сознаваться, доверие к нему пошатнулось. Поэтому на тот случай, если все пойдет не по оговоренному сценарию и Минхо не сдержит свое слово, у него был припасен запасной план. Под планом Джисон имел в виду впопыхах написанную записку с коротким:

«Veritas odium parit».

Он нацарапал ее едва пишущей ручкой на криво вырванном из блокнота листке и засунул тот под матрас своей кровати в надежде, что новый он когда-нибудь ее найдет и это натолкнет его на какие-то мысли. Конечно, Минхо хотелось верить — после этой фразы тоже следовало злополучное «но», — но ему было сложно смириться с тем, что он по собственной воле собирался с ним сделать. Минхо хватило лишь одной фразы; одного словесного толчка и кивка головы, чтобы признать кощунство содеянного и согласиться его повторить. Так Джисон и существовал следующие несколько дней, терпеливо ожидая кончины, точно узник, посаженный в клетку для особо буйных. Невидимые кандалы на его лодыжках звенели цепями, а зеленый Ад стал его личным заточением без решеток. И в один день — в последнюю неделю февраля — он проснулся и понял: близился страшный суд. Ощущение надвигающегося конца пришло к нему с такой же легкостью, с какой пришли чувства к Минхо: неминуемо и решительно. Словно опасный хищник, то, что таилось глубоко внутри, наконец-то вылезло наружу. В это утро его тошнило несколько раз — наверное, побочные эффекты. Нервное напряжение неизбежности скрутило живот. Подсознательно он догадывался, что сегодняшний день станет его последним, и это чувство давило сильнее, чем любая другая физическая боль. Вокруг время продолжало течь, но внутри него все замерло и сжалось от дурного предчувствия. Минхо объявился на пороге зеленого Ада под вечер и нашел его в кровати, завернутого в кокон из одеяла и пледа. Он подошел к нему и сел на пол прямо напротив лица. Джисон не спал, без конца мучая нижнюю губу зубами и гоняя мысли о бренности своей судьбы по кругу, но сам Минхо выглядел не лучше: лицо было хмурым, с явным оттенком печали и недосыпа под глазами; кожа потеряла здоровый оттенок, а глаза, его бездонные черные глаза, окончательно лишились блеска. Это лицо — он увидит его, когда сделает свой последний вздох. Подушечки пальцев Минхо любовно убрали спадающую на лоб прядь волос. Джисон жалостливо поджал губы, сдерживая слезы. Опять он превратился в размазню. — Ты все же постригся, пока меня не было. Джисон кивнул, желая, чтобы его прикосновение длилось вечно. Жалкая попытка перевести тему не увенчалась успехом: неозвученное повисло в воздухе на невидимой нити и растворяться не планировало. — Сегодня? — это все, что спросил Джисон. — Ночью, — это все, что ответил Минхо. — Полежи со мной напоследок. — Конечно. Минхо забрался на кровать, сняв обувь. В те дни, когда он не собирался никуда выходить, по Академии он всегда таскал смешные тапки с заячьими ушами, которые постоянно прятались в широких штанинах его домашних спортивных штанов (с шортами он их обычно не носил — может, стыдился? — что Джисон считал огромным упущением). А еще иногда он мог моргать несколько раз в секунду и обладал привычкой дуть губы или смешно шмыгать носом. И когда он его целовал, его большой палец любил придерживать его лицо за подбородок, чтобы Джисон не вертелся и отдавал ему все свое внимание. Почему-то именно сейчас он вспомнил эти глупые мелочи, с которыми не хотел расставаться. Но сегодня не было ни тапок, ни поцелуев, ни шмыганья носом — ничего. Ничего больше не было и, возможно, не будет. Джисон всего лишь впустил его в свое укрытие из одеяла, а казалось, что в самое сердце. Минхо устроился сзади, обняв его поперек талии, и накрыл их тела по самую шею. Как и всегда от него веяло теплом и спокойствием, чем-то родным, но в то же время далеким. Если бы у Джисона спросили о его предсмертном желании — до чего же пафосно это звучало, — он бы пожелал никогда сюда не попадать, никогда не иметь силы, никогда не связывать себя с пророчеством. Его список состоял бы из одних только «никогда», среди которых затесалось бы одинокое «если бы» в связке с «Минхо». За последние несколько дней, проведенных в заточении, только его тепло смогло по-настоящему согреть и нагнать слабую дымку дремоты. Усталость сковала каждую мышцу и Джисон наконец-то расслабился, погружаюсь в беспокойный сон. А когда проснулся, за окном стояла глубокая ночь и Минхо под боком больше не оказалось. Как и не осталось тепла. Джисон оделся во все чистое, подбадривая себя глупой мыслью: «Если умирать, то красивым», — и даже причесал смятые с одного бока волосы. Расставаться с зеленым Адом было на удивление легко: эта комната не заслуживала его сожалений. Однако он сожалел по невозможности проститься со всеми остальными. Из того, что он понял в словах Минхо, если что-то пойдет не так и он все же сюда вернется, с очередной дырой в голове, совершенно новый и ничего не понимающий, все, кроме Чана и Чесоля, также его забудут. Каждый новый цикл должен начинаться с чистого листа. Ему оставалось верить, что конкретно этот, оборвавшись лишь на мгновение, продолжится уже на других условиях. Подозрения о том, что он найдет Минхо в гостиной, подтвердились. Тот сидел на диване и пустым взглядом буравил оранжевые языки огня, ласкающие поленья. В то же время его пальцы ласкали лезвие ножа с металлической резной рукоятью. Джисон вдруг остолбенел, представив, как оно войдет ему в грудь, забирая жизнь. Они не проронили ни слова. Тактичные кивки головой, взгляд глаза в глаза и плотно сомкнутые губы — все, на что хватило смелости. Минхо вышел из гостиной первым и Джисон, оглядев ту в последний раз, плотно закрыл за собой дверь, последовав за ним. Без лишних вопросов было понятно, куда они шли. В Академии существовало лишь одно место, которое служило двум вещам: распутству и жертвоприношению. Они шли к алтарю за кладбищем. Поздняя февральская ночь была тиха: ни ветра, ни шелеста веток, ни тихого зова. Возможно, все они звучали, где-то там, вдалеке, но Джисон их не слышал, сосредоточившись на собственных шатких шагах. Он хотел бы, чтобы они были твердыми и решительными, чтобы они не выдавали его внутренней слабости. Выходило скверно. Когда их фигуры миновали каменную тропинку и приблизились к библиотеке, в его памяти всплыла одна важная деталь. — Ты же взял мое зеркало? Джисон повернул голову — вместе с этим двинулся и луч фонаря в руках Минхо — и уловил, как на мгновение тот замешкался, словно что-то вспомнив. В противовес странному поведению его ладонь уверенно похлопала по заднему карману штанов. — Взял. Они двинулись дальше. Джисон не стал уделять внимание этой незначительной мелочи — вдруг показалось? — но все равно тайком поглядывал на чужой карман, пытаясь высмотреть там очертания своего круглого зеркала, которое как-то стащил у него ворон. Впрочем, не факт, что оно было конкретно его: Минхо, как оказалось, управлял целым складом его личных вещей. Вскоре среди темноты леса замаячили перекладины крестов. Здесь тропа заметно сужалась, поэтому им пришлось идти друг за другом. С каждым новым шагом Джисон чувствовал, как к горлу подступал очередной приступ нервной тошноты, а внутри все сжималось и трепетало от страха перед предстоящими событиями. Когда они проходили мимо могилы Хан Менсина, Минхо резко остановился и, развернувшись, схватил его за запястье, преграждая путь. — Я тебе солгал. Плечи Джисона крупно вздрогнули. Ощущалось это так, словно на него вылили ведро ледяной воды, вместе с которым на него нахлынули воспоминания, когда он стоял ровно на этом же месте совершенно один, мокрый и продрогший до костей, посреди холодного осеннего океана. События прошлого повторялись. Значит, то, что он успел считать в движениях его тела, в действительности было правдой: Минхо не взял его зеркало; он изначально не планировал переписывать этот сценарий. Каким же дураком нужно было быть, чтобы снова повестись на его сладкие речи? Джисон сделал поспешный вывод: эту зиму он не переживет. — Я знаю. — Мне жаль. — Разве это имеет сейчас хоть какое-то значение? — голос Джисона был бесцветным. — Уже поздно что-то менять. Ты вызвался быть моим палачом, я тебе это добровольно позволил. Минхо потянулся к его лицу, но Джисон отвернулся. Ничего ему не сказав, он прошел мимо. Сердце ныло и кровоточило так неистово, что хотелось поскорее со всем покончить, лишь бы его заткнуть. Оно снова ошиблось, выбрав не того. Выйдя на знакомую поляну, он сразу же прошел к каменному постаменту, окруженному догоревшими свечами. Их время догорело точно так же. Полы куртки разошлись в стороны, трясущиеся пальцы едва ли смогли справиться с пуговицами рубашки, которую он надел. Он лег на твердую поверхность, свесив ноги с одного края. Отдаленное свечение холодных звезд целовало его голую грудную клетку, в центре которой лежал ключ на шнурке. — Сделай все быстро. Лицо склонившегося над ним Минхо было мокрым: глаза, щеки, губы. Угловатый нос, высокие скулы, острая линия челюсти. Такая же острая, как блеснувший металл ножа. Красота тоже была способна на убийство — все же Джисон плохо разбирался в людях. — Моему поступку нет прощения, но в следующий раз я сделаю так, чтобы ты все помнил, — когда кончик ножа опасно уткнулся прямо ему в сердце, Минхо произнес одно-единственное слово: — Обещаю. Обещаю. Обещаю. Обещаю. Сколько раз Минхо ему это говорил? Столько же раз он умирал. — Ты всегда выбирал не меня, — Джисон закрыл глаза, но все равно видел его лицо под сомкнутыми веками. Его ладони интуитивно перехватили рукоять поверх подрагивающих ладоней Минхо. — Давно стоило с этим смириться. Это было последним, что он сказал. Мысленная карусель наконец-то остановилась. Рука Джисона беспомощно повисла над землей, а верхушки деревьев тронул нечеловеческий вой. Этот синяк не заживет. Рана его страшна.