Flawless

      Уильям всегда заставлял Пьера дрожать от немого восхищения. Пусть это было тяжело признать и поверить в это, но Уильям был умнейшим человеком, которого Пьер знал. Он мог управлять миром, закинув ногу на ногу и потягивая чай. Уильям говорил хладнокровно и равнодушно, верша судьбы стран и народов. Он раз за разом уничтожал культуры, неугодные ему, ломал жизни целых стран. Но чай пил он всё так же спокойно.       У Пьера бы не хватало терпения быть таким спокойным. Он был склонен к пышной радости, богатым увеселениям и балам. Он любил торжествовать над проигравшими, измываться над ними. И ему было хорошо. Ведь пока ты победитель, другие проигравшие.       И Уильям сам знал эти мудрости управления миром, казалось, с самого раннего возраста. Он умело выходил из воды чистым и сухим, одерживал победу одну за другой. Такого врага слабым не пожелаешь. Но Пьер забрал его себе с радостью. Поставил его в качестве цели, которую, в конечном счёте, добьётся. Цель эта из раза в раз от него только удалялась, она становилась сильнее, превосходя его собственную силу и мощь.       Пьер и сам не заметил, как стал целью для Уильяма. Как борьба переросла в нечто большее, опасное для него самого. Не заметил он и того, как оказался в клетке: путей отступления больше не было. И Уильям на правах победителя посягнул на то, что Пьер так старательно охранял.       Зелёные глаза самолично поймали Пьера в эту ловушку, ловко сковавшую его запястья. Пьер стал марионеткой в руках влиятельного на весь мир Уильяма.       — Почему молчишь?       Пьер даже молчит по его воле, сливаясь с комнатой, которая наполнена немым восхищением, направленным на Уильяма.       — Что мне нужно тебе сказать, Уильям? — заворожено смотрит на его губы, что касаются хрупкой фарфоровой чашки.       — Что пожелаешь, — и снова его губы касаются фарфора.       Пьер сглатывает, теряясь в мыслях и судорожных вдохах. Он желает быть на месте этой чашки, он желает так же правильно находится в руках Уильяма, так же желанно давать ему всё.       — Ты знаешь, чего я желаю, — сипло произносит Пьер.       Уильям усмехается, его тонкие губы растягиваются в улыбке, почти нежной, почти желанной. Но это всё ещё напоминает ледяной оскал, с которым он смотрит на клочки карты мира, где нет его флага.       — И чего же ты желаешь? — он медленно ставит блюдце с чашкой на столик. — Скажи.       Встаёт в полный рост, величие, наработанное им веками, разом наполняет комнату. Вот перед таким Уильямом склоняются все: от индусов до европейцев. Даже англичане трепещут перед его величием, хотя они считаются высшим народом, наделённым особыми правами.       Пьер видел множество столиц империй на пике их мирового господства. От Рима до Константинополя, от Москвы до Санкт-Петербурга, от Мадрида до Пекина. Но ни одна из этих столиц не имела столько притязаний на весь мир, сложенных у ног.       Никто, кроме Уильяма.       — Я желаю, чтобы ты уделил мне внимание.       Слова, полные глупых мечт. У Уильяма нет свободного времени, которое он мог бы потратить на такое невыгодное вложение, как Пьер. Он лучше прочитает сотню книг за вечер, выучит новый язык, с помощью которого можно будет управлять всё большим количеством людей. К чему ему Пьер?       — Внимание? Разве тебе его недостаточно? — Уильям наклоняет голову влево. Теперь он ещё сильнее похож на хищника, готового поймать свою добычу.       Пьер качает головой, смахивая локон, упавший ему на глаза и закрывший взор на Уильяма.       — Я желаю тебя всего.       Уильям удовлетворённо кивает, облизывает нижнюю губу, сжимает пальцы рук. Он весь сжимается в жарких судорогах.       — Я также желаю тебя, Пьер.       Их молчание всегда было особенным. В нём нет смущения или неопределённости: они всегда знают, что ответить друг другу. Это молчание полно странного множества слов, повисших между ними. Пьеру молчание напоминает Ла-Манш.       — Тогда отдайся мне, — Пьер поднимает подбородок вверх, стараясь глядеть на Уильяма, который медленными шагами подходит к нему.       Весь вид Уильяма сейчас полон желания, величия здесь больше нет. Сосны в его глазах горят, пожар распространяется по лесу. Но Уильяму всё равно, всё его внимание сейчас сосредоточено на Пьере.       — Comme tu veux, mon chéri.       Уильям слишком близко к Пьеру, он стоит у его расставленных в стороны ног. Мягко проводит холодными пальцами по волосам, спускается по шее, ласкает своим вниманием мочки ушей Пьера. Для Уильяма он тоже своего рода карта, вот только не полезных мест, из которых можно выжать деньги, а секретные места, приносящие неистовое удовольствие им обоим.       — I wanna be yours.       Уильям забавно морщится от его слов.       — Не коверкай язык, говори правильно.       — Тогда скажи мне, как правильно.       — I want to be yours.       — Ты говоришь такие милые вещи, Уильям, — Пьер не может скрыть хитрой улыбки от его слов.       — Ты тоже.       Уильям, наконец, нагибается, чтобы быть на одном уровне с Пьером. Глаза его внимательно смотрят прямо в волны голубого взгляда. Пьер испытывает какое-то неимоверное удовольствие от его жаждущих глаз. Ему приятно, что Уильям сам не может сделать первый шаг. Только в этом деле они меняются местами: Пьер ведёт, а Уильям послушно следует, ведь ему важно доставить такое же удовольствие.       — Go ahead, — произносит Пьер, и Уильям больше не ждёт.       Его губы касаются сначала подбородка Пьера, а затем и его губ. У Уильяма они сухие, поэтому Пьер проводит влажным языком по ним. От его действий глаза Уильяма закрываются.       Уильям сдавленно мычит, когда Пьер толкает его на себя. Он выгибается, когда ловкие пальцы Пьера гладят его слишком прямую и напряжённую спину. Ему давно пора было бы разогнуться и не нести на себе все тяжести этого мира, но для Уильяма это дело принципа.       — Давай сегодня я.       Это даже не вопрос. В иных случаях от такого принуждения Уильям бы убил, но Пьер другой: он совсем не тот, кого хотелось бы убить или презирать. Желания Пьера хотелось выполнять в полной мере.       Уильям кивает, выпрямляясь в полный рост, он тянет его на себя, заставляя Пьера встать на ноги. Уильям ведёт его к кровати, укладывает на спину, нависая над ним всем телом. Он знает, что Пьера ведёт от такого слепого подчинения ему и преследования только его желаний. Пусть в войнах и конфликтах Уильям всегда отстаивал свои национальные интересы, но сейчас, в этой отдалённой от остального мира комнате можно было и отстоять интересы Пьера.       — Чего ты желаешь, Пьер?       — Тебя, всего тебя, — тихо говорит Пьер, закидывая руки на плечи Уильяма.       — Даже с моей Империей?       — Тем более с ней. В конце концов, это всё станет моим, — Пьер облизывается, глядя на недовольные губы Уильяма. — Как долго ещё мне придётся терпеть тебя?       — К твоему сожалению, на это нет ответа уже два тысячелетия. И надеюсь, ответа ты не найдёшь.       — Снова твои шуточки? — Пьер морщится.       — Французам не понять всей гениальности сарказма, — декларирует Уильям, словно он на собрании очередного коалиционного союза.       — Зато у меня вкусно, — шепчет Пьер ему в губы, а затем целует. И это правда. Уильям знает, что никого вкуснее и приятнее Парижа нет.       Пьер как всегда страстен даже во время их бесполезных споров, которые не ведут к победе одной из сторон. Их споры в большинстве случаев ведут к ещё более сильным спорам и ругательствам. Ругаться на тему того, кто из них более мощная Империя или о том, у кого вкуснее готовят, уже стало обыденностью.       Уильяма ведёт от сильных рук на его плечах, его трясёт от одного только осознания, что эти руки могут блуждать также по чужому телу, заставляя его также выстанывать проклятья, а затем слепые признания себе в том, что этот кто-то не смог бы жить без этих рук.       Ладони Пьера проникают под накрахмаленную рубашку, оглаживая покрытую шрамами спину. Карту всех шрамов Пьер знает наизусть, вот только ни он, ни сам Уильям уже давно не помнят, отчего же эти шрамы остались.       Губы Пьера соскальзывают с губ Уильяма и припадают к чувствительной шее. Если бы Уильям был девушкой, то от этой шеи бы ни осталось ни клочка, так как святое убеждение Пьера в том, что все красивые женщины — ведьмы, уничтожило всех прекрасных дам в Средневековье. Сделал ли это Пьер ради того, чтобы и женщины, и мужчины смотрели только на него одного, Уильям не знал. Но и он не мог оторвать глаз от Пьера.       — Сколько ещё ты будешь меня мучить? — выдыхает Уильям, когда Пьер снова касается зубами чувствительного места на шее, а руки его порхают над кожей спины.       — It takes me a century to do it, mon William, — выдыхает Уильяму в ухо Пьер и становится тихо. Только одно биение холодного, измученного веками и развращённого властью сердца раздаётся в этой тишине.       Уильяму приятно. Ему до ужаса хорошо здесь. И так тепло.       Пьер только и замечает, как краснеют уши Уильяма, как его руки сильнее обвивают талию Пьера, а лицо он прячет у него на плече. И пусть это Де Сенье лежит под ним, но такое ощущение, что Уильям словно корабль, прибившийся к желанному берегу. Ему здесь хорошо. Под французским солнцем лондонские дожди больше не имеют власти.       Ловкие пальцы Пьера снимают с Уильяма рубашку, стягивают с него выглаженные брюки. А Уильям дышит, просто дышит, подчиняясь ветру его дыхания.       Пьер переворачивает Уильяма на спину, приподнимается, что-то выискивая на полу. Цокает, когда длина рук не позволяет дотянуться до масла. А затем всё-таки хватает его, приподнимается над Уильямом, целуя его в щёку.       — В следующий раз засуну в карман твоих штанов, и будешь ходить везде с маслом. А то вдруг что...       Но Уильям уже не слышит. Его внимание теряется в руках Пьера, его ловких пальцах, которые разогревают холодноватое масло для него, чтобы ему было приятно.       Первый палец проникает безболезненно, Уильяму даже приятно от обещания скорой разрядки. Пьер обводит его всего свободной рукой, даря внимание всему телу, так изголодавшемуся по прикосновениям.       Молча лежать и смотреть на Пьера, когда он занят такими смущающими вещами, это отдельное удовольствие. Его волосы спадают на лоб, так и хочется поднять руку, чтобы заправить ему их за ухо. Но Пьер будет недоволен, что он вмешался в процесс, поэтому Уильям просто внимает его всего.       Пьер часто говорит, что голова Уильяма внутри похожа на библиотеку, в которой не счесть сколько отделов. Но для Пьера там есть отдельный, полный их споров, ругани, войн. А есть и книги, где написано о его прекрасной внешности, которую Уильям назвал бы не иначе как flawless. Идеальное слово, чтобы описать Пьера.       Об этом отделе его разума не узнает никто, кроме самого Уильяма. Пусть это откровение останется между сердцем и разумом. Ведь сложно, наверное, понять, что помимо знания тысячи языков, правил и стратегий, в его голове есть и такие странные вещи.       — И чего ты столько думаешь, mon William? Проникнуть бы в твою голову, — Пьер облизывается, вряд ли он сейчас думает о мыслях Уильяма, а не о его теле.       — О тебе и думаю.       Пьер смеётся, будто не верит. А Уильям ведь не врёт.       — Правильно, — говорит и снова целует.       Пока Уильям был в своих мыслях, то не заметил, как ловкий и быстрый Пьер уже всё сделал. Его обмазанные маслом пальцы прошлись по животу Уильяма, заставляя дрожать и покрываться мурашками.       Пьер мягко ввёл член в Уильяма, вынуждая его откинуть голову. Поясница его болезненно взвыла, напоминая о себе. Сначала всегда неприятно, но зато потом начинается смак.       Сделав первый толчок, Пьер замирает. Он вглядывается в лицо Уильяма, пытаясь найти там одобрение или недовольство, но Уильям только сжимает глаза сильнее, а его светлые брови хмурятся.       — Скажи что-нибудь, Уильям, — сипло произносит Пьер.       — Давай.       И Пьер отдаёт ему всё, что у него есть. Начинает двигаться быстрее, заглушая вздохи и стоны Уильяма поцелуями. Шлепки их тел раздаются по всей комнате, вызывая ещё более сильное возбуждение.       Сладкие от бесконтрольных и бесконечных поцелуев губы Пьера касаются плечей Уильяма. Он ласкает его шею, ладони, костяшки пальцев. И всё это для любого другого человека непонятно, а для них ясно, как день. Даже в небольшом поцелуе в щёку кроется для них столько смысла, спрятанного в веках, что они сходят с ума.       Видимо, это и есть помешательство.       Видимо, это и есть та любовь, о которой постоянно читает Пьер.       Видимо, это и есть самое важное.       Всё кончается довольно быстро. Пьер и Уильям больше не в силах выдержать эту пытку. Они замирают вместе, а затем Пьер ложится на Уильяма, продолжая сбито дышать.       — В следующий раз, когда ты приедешь ко мне, я заставлю тебя остаться не на один вечер.       — Ты же знаешь...       — Плевать я хотел на твои дела, — мурлычет Пьер, привставая на локтях.       Уильям под ним выглядит потрясающе. Пьер смахивает с его лба прядку, мягко целуя в щёку. Это приятно, очень приятно.       — Парламент будет стоять на ушах, если узнает, что я вместо собрания был у тебя.       — Ну и пусть завидуют, — хитро шепчет Пьер, оглаживая шею и щёки Уильяма. — Их проблемы — это их проблемы, пусть восстанавливают свою империю сами. Мне тоже нужно уделять внимание.       Пьер говорит такие глупые и смешные вещи, которых Уильям не слышал, наверное, уже лет двести, а может, и триста. Ему хочется рассмеяться над его словами, и Уильям себе это позволяет. Звучный смех наполняет комнату.       — Я останусь с тобой на ещё несколько дней, если хочешь.       — Кто сказал, что хочу? — фыркает Пьер.       — Твои глупые и непонятные намёки.       Пьер закатывает глаза, но улыбка всё равно расплывается по его лицу.       — Твоя чопорность исчезает на глазах, mon William, — довольно говорит Пьер.       — Разве?       — Да! Может быть, в следующий раз ты уже начнёшь стоять передо мной на коленях, умоляя взять твою страну в состав Франции.       — Ни за что, — с мягкой улыбкой произносит Уильям.