магия убеждения

Нахальный Морти – проблемный Морти, плавали, знаем. Рику доставляет великое удовольствие наблюдать в пиздюке оттенки собственного склада ума, начавшие проявляться спустя годы их неотлипалова друг от друга. Но, если честно, было бы охуеть как проще, если бы мозги у Морти появились без сексуального влечения к деду в подарок. Просто в нулину вырубает то, как яростно засранец пытается выгораживать себя в этом деликатном вопросе, – упрямый как древние израильтяне с их ебучим золотым тельцом. Настучать бы ему по башке. – Я н-не понимаю, Рик! – Морти оголтело вскидывается. – Что- что это, блять, за понятие такое – дедушка? Я не вижу его, когда смотрю на твою, твою старую рожу! Да я, блять, Леонарда скорее дедушкой назову, хоть этот хрен приезжает т-только на Рождество… С непробиваемым ебалом Рик ведет тарелку. Краем уха он наблюдает за пацаном на пассажирском, в жопу ужаленным потребностью снова ему что-то доказать. Из стерео завывают забытые альбомы She Wants Revenge, но тревожный пост-панк беспомощно тонет в мортиных возмущениях – он к своим семнадцати прыть отрастил такую, что еще чуть-чуть и сравнится с риковым неебическим эго. В этой ебанутой семейке каждый должен чем-то отличиться? Мужчина дает ему вдоволь высказаться, хоть с трудом сдерживает себя от снисходительных смешков, – кажется, Морти хотел устроить серьезный разговор, но зашел со стороны детской истерики. – Эти так называемые дедушки водят внуков в зоопарк и покупают им сахарную вату, читают сказки на ночь и дают карманные деньги на мороженку. А ты в-водишь меня на вооруженные галактические восстания, покупаешь секс-роботов и калечишь к хуям мою психику, Рик. Какой– какой нахуй дедушка? – Невъебически крутой дедушка, Морти. Ты-ты, блять, хочешь сказки на ночь вместо сайфайных приключений, я не могу понять? – Рик бесится, улавливая все, кроме общей сути. – О, ну извини, что я не плесневелый кусок говна с деменцией и на костылях. – Пиздец, ты меня вообще не слушаешь что ли? – Морти супится. – Я тебя не знал, пока ты не разъебал гараж с-своей тарелкой той ночью, Рик. Тебя не было рядом в-всю мою жизнь, все, все мое детство. Глупый, глупый маленький Морти. Конечно Рик был. Сначала на пробу заявился на родину своего заклятого врага, который, конечно же, положил большой жирный хер на свою дочь. Наблюдал со стороны и оправдывался перед самим собой, мол «это всего лишь дело, а они – всего лишь приманка». А потом, хоть и не так часто, но навещал новоиспеченную мамочку Бет, когда Саммер во всю мазюкалась маминой косметикой неумелыми ручками, а Морти режущимися зубками грыз все, что криво лежало, как песчаный, мать его, грызун. Рик был там – он держал это недоразумение на руках, пока тот ссался ему в ладошки, слюнявил рукава и срыгивал кашу на брюки. И плакал, боже, блять, милостивый, как он много плакал. Ничего не изменилось. Само собой, после каждого визита Рик выносил им всем мозги, чтобы уберечь – непонятно, себя или их. Пиздюк об этом знать не знает, но спустя шестнадцать лет он возвращает в кои то веки своему старику должок – и теперь уже это Рик, кто слюнявит, рыгает и плачет в чужих руках в пьяном угаре. Иронично до скрипа зубов и хуево в самом своем естестве, и потому он молчит. – А теперь… теперь все какого-то хуя о-ожидают, что я буду видеть в тебе кого-то, кроме ебнутого на голову космического террориста. К-который по совершенной, блять, случайности оказался моим родственником! Морти комично плещет руками и с унаследованной от него манерой хмурится, играя желваками. Рик, задрав бровь, глядит на болезненное пламя в этих огромных карих глазах и думает вскользь: «Вырос совсем, сукин сын». И вздыхает. – И это, это твоя отмаза, Морти? Это ты скажешь матери, если она однажды завернет в гараж, скажем, бельишко постирать, а там – ты на коленках и с рукой в моих штанах? Или еще чего похуже. Пацан вспыхивает лицом и сквозь зубы выдает: – Я просто пытаюсь быть рациональным и обоснованным. «Прямо как ты», – хочет добавить напоследок, но прикусывает язык – слишком много наследственного дерьма на один квадратный метр этого разговора. А это, между прочим, как раз то, что он всеми силами пытается не упоминать, дабы не сесть жопой в лужу. Но с Риком это не сработает – его внук трагично носит в себе черты своей мертвой бабушки. – Да, М-Морти, пять с плюсиком тебе за это. Только ты не учел нихера, что пытаешься рационализировать вертикальный инцест и педофилию, мать твою. – Да мне через год восемнадцать! – А-а, то есть первый пункт тебя нихуяшеньки не смущает? Левой рукой Рик тянется в карман за флягой – диалоги такого уровня пиздецовости затрачивают слишком много его когнитивных функций. Ну, в случае с Морти конкретно. Который, кстати, ни в какую не думает отступать и прет как таран, такой же бревнообразный и монофункциональный – он был создан, чтобы долбиться в эмоциональную стену, которую великий гений выстраивал четыре десятка лет до этого. И Рик бесится, потому что Морти исправно выполняет свою функцию. – Я-я и хочу доказать тебе, мудиле душному, почему какие-то тупые планетарные этические рамки никак, блять, не применимы и не связаны с моим желанием запрыгнуть тебе на член, Рик! – Воу-воу, полегче, ковбой! Яйца отрастил, только чтобы такое дерьмо выходило из твоего маленького поганого рта? – он едва ли не давится своей сорокаградусной бодягой, пришпиливая пиздюка взглядом. Ладно, Рик может огрызаться сколько влезет, но пиздеж Морти о его члене – и самом Морти на его члене – колышет струнки в его груди, и это ощущается даже хуевее старых-добрых отходосов после дюжины дорожек калаксианской пыли. На кой хуй он так упорно защищает остатки здравого смысла, если морали в нем самом не больше, чем сраных «А» с плюсом в мортином табеле? «Лицемерненько, мужик», – подпердывает совестная часть его мозга. Другая его часть, работающая на топливе из эгоизма и чувства собственной правоты, показывает голую жопу в ответ. Да он не лицемернее Морти, который вот прям щас изводится, пытаясь обосновать свои извращенные аморальные чувства, и зардеет как рак с головы до пят в процессе. Потому что тот же самый Морти пару дней назад крутил своей жопой, подавая отвертки, и невзначай уронил ключ на десять прямо под верстак, чтобы совершенно недвусмысленно оказаться у деда между ног, сученыш. И вся эта вакханалия в стиле Джокера внутри его башки сейчас абсолютно бесполезна. Хотеть собственного внука на своем члене Рик не перестает, а те крупицы морального самосознания, которые он насильно, хоть и брезгливо, держал в рукаве, рассыпаются в прах под давлением последних умозаключений и испепеляющего взгляда пацана. – Скажи мне в лицо, что не хочешь меня трахнуть. – У тебя девиация в ДНК прописана? С каких пор, Морти? – У меня ты в ДНК, придурок. Все неправильное во мне, блять, происходит от тебя, – Морти ввинчивается взглядом в каждую морщину и настаивает. – Скажи мне это в лицо, Рик. Это фатально. Рик понимает, что если будет винить пацана, он автоматически будет винить и самого себя за хуйню, которой, кажется, суждено было случиться. Всегда это оставалось лишь вопросом времени. Ни какой-никакой моральный компас, ни страх предать бедную Бет или опуститься в глазах друг друга – ничто не могло бы стать камнем преткновения, как ни крути. Они срослись воедино и разгребали последствия. Все ясно как день. Смит не дожидается ответа и с уверенностью, с которой Илон Маск твитит оскорбительную хуйню, тянется к приборной панели. Каждую кнопку в тарелке он знает наизусть, поэтому парой легких движений он переключает ее на автопилот и нагло спихивает руки Рика с баранки. Эти руки, пару секунд помешкавшись, таки хватают его за тощие бедра и тянут прямо на колени. Выражение лица, с которым Морти плюхается на самое желанное местечко, – произведение искусства и в то же время личное оскорбление в сторону Санчеза. И в ответ он будет вести себя так, будто совсем не при делах. Будто это не он, кто по синьке мечтает нагнуть щенка над столом и безумно трахать. Просто из принципа, чтобы узнать, остались ли у внука тормозные поршни. Спойлер: они заржавели. – Настырный маленький уебок. Так близко, что можно рассмотреть каждую чертову веснушку на щеках и на носу. Так близко, что можно отпустить себя и проглотить Морти целиком. Широкими сухощавыми ладонями Рик сгребает его задницу в узких джинсах, и Морти автоматом проезжается ею по дедовой ширинке. Ему до одури хорошо от ощущения наливающегося кровью стояка под ним. Это на него у деда стоит. – Потанцуем? – и эта блядская ухмылочка, которую он беспощадно украл. Ох, блять, как же Рик проебался, уравняв Морти с собой: повысил с живого щита до напарника, посадил за руль, дал снюхать первый в жизни кокс, научил физике, позволил разговаривать с ним в таком тоне. Так не пойдет – пора забрать то, что по праву принадлежит ему. В конце концов, гениальный мозг и большой член Рику не за тем, чтобы прогибаться. – Кое-кто слишком много слушает Nine Inch Nails, а, Морти? – он хватает пацана за его узкую шею, под ладонью чувствуя перекатывающийся кадык, такой острый, что хочется вгрызться зубами и выдрать к ебаной матери. – Это т-ты меня на них подсадил, – шипит и ерзает своей жопой, вцепляясь ручонками в ворот халата. – Мудак, поцелуй меня уже. Хочется послать его нахуй в знак протеста, мол подчиняться здесь должен ты, пиздюк. Но Рик уже физически не может терпеть ни расстояние между ними, ни свой крепко стоящий хер, и дергает мальчишку на себя. Его губы на контрасте с пропитанными этанолом губами Санчеза на вкус как просранное детство, как сладость воды после сушняка, как окситоцин в чистом виде. Ебаный свет. Он весь такой из себя вкусный и неопороченный, до этой минуты почти никем нецелованный, покорно открывает рот, позволяя Рику вытрахать из него душу языком. Морти сыпется на протоны сквозь пальцы, и приходится собирать его заново, как кинетический песок, чтоб не терял массу и форму. Пробраться под футболку, схватить за талию почти маниакально – и размазать синяки по бледной мягкой коже. Оставить отпечаток власти и смирения. От ощущения рук Морти дуреет, теряет хватку, скулит побитым щенком и уменьшается в размере. Все его влажные фантазии окутывают его со всех сторон и бьют в лицо, когда Рик заменяет пальцы на шее своими зубами. Звон чужой пряжки оглушает. Колом стоящий член Морти дергается, реагируя на звук, и он хныкает деду куда-то в висок. Но Рик не торопится себя раздеть. – Поднимись, – командует мужчина, следом почти сдирая с него проклятые джинсы. И Морти чуть ли не ломает ноги, пока истерично скидывает с себя кроссовки вместе с тряпьем. Рик хмыкает: – Не терпится прокатиться? – Я щас с-сдетонирую к хуям, Рик, – честно вываливает Смит, усаживаясь обратно, и дергается как контуженый от прикосновения холодных пальцев к члену. – Блять… Неупокоившийся пубертат гонит кровь от конечностей к головке. Когда Рик придавливает ее большим пальцем, медленно надрачивая, Морти мертвой хваткой цепляется за голубую водолазку и судорожно мяукает деду в рот. Рик раскрывает его губы со смешком: на словах ты Лев Толстой, а на деле – маленькая целка, едва дорвавшаяся до своих мокрых фантазий. – Т-там в бардачке, – задушено бормочет подросток, – с-смазка, Рик… Большие оленьи глаза глядят на ученого то ли пристыженно, то ли с вызовом – он пока не определился. Видно, что Морти по старинке трусит и сомневается, на мгновение почему-то растеряв всю самоуверенность. И пока он кусает свои зацелованные губы, пара секунд уходит на то, чтобы Рик собрался и выдавил из себя свой самый уничижительный взгляд. – Ты, блять, издеваешься? – правой рукой он тянется открыть отсек под панелью, а левой стискивает в кулаке маленький несчастный член до искр в глазах. Из пацана лезет надрывный стон, и этот звук отскакивает от каждой поверхности внутри корабля, чтобы в конце концов осесть у Рика на дне желудка. – Долго планировал на хуй присесть, Морти? – он рычит и хватает его своими паучьими пальцами за щеки. – Небось пальчики в зад пихал под одеялком, ебливый ты гаденыш. Можно было только гадать – ну, или выяснять прямо сейчас, – насколько далеко пиздюк был готов зайти все это время. Но это похвально, думает Рик, быть во всеоружии, даже если речь об уламывании своего деда на секс. Да еб твою мать, он столько раз видел, как малой дрюнькал, и на кого он дрюнькал; давно прошерстил весь его аккаунт на порнхабе – оттуда и любовь к великовозрастным мужикам, аля «Горячий папочка накачивает спермой непослушного подростка», – и, блять, чему тут остается удивляться. Пожалуй, на десерт можно помолиться, что Морти не совал себе в зад какой-нибудь из его бластеров на досуге. Это маленькое ходячее (о, скоро Рик это исправит) противоречие кладет свои ладошки ему на плечи и с размахом проезжается голой жопой по дедовой ширинке. – Т-ты же знаешь, Рик, р-рано или поз-здно я бы все равно это сделал, – произносит дрожащими губами, но улыбается так, будто имеет контроль над всем происходящим. – Я тебя как облупленного знаю. Сука, как же бесит эта биполярная ебань: то он трясется холодцом под чужой хваткой, то нарывается так, будто живет последний день. Отвратительно то, что Рику нравится контраст – его Морти мягкий, как нуга, податливый в том смысле, что крути-верти им как вздумается: жми кнопочки на джойстике и он попляшет под твою дудку. Затяни потуже ошейник – он у твоих ног, припусти немного – и попробуешь юную наглость на вкус. Ну чем не занятная игрушка? Да, психотерапия работает, дети растут, но они оба будто снова, как в старые-добрые, на излюбленных качелях, и в Санчезе просыпается какая-то глубинная чернь, затягивающая в червоточину остатки самообладания. Хватая ладонью девственно-нежные ягодицы, он приподнимает и вжимает Морти в себя; его член остается зажатым между двух тел, и ткань водолазки слегка скребет мягкую головку. Пацан опирается на костлявые коленки, оборачивает свои руки вокруг длинной шеи и грудью льнет так близко-близко, будто желает впечататься в деда с концами. Он лыбится дурниной, понимая, что так и не услышал от мужчины внятного ответа – тот проиграл всухую, и Морти готов взорваться от одолевающего его восторга. Ебучая гадкая смазка на силиконе с тупым названием Anal Glide холодит кожу. Рик льет едва ли не половину тюбика ему меж ягодиц. Из-за их дебильного положения он плохо видит, что происходит там, за поясницей, но, прикоснувшись, понимает, что Морти чист и гладок. Ощущения двоякие: хочется сначала подъебать малого за клин герл эстетику, а потом со всей дури пиздануть себя за мысль о том, насколько, блять, тот юн. Ему все еще нет восемнадцати, а Рик на это лишь сжимает челюсть и толкает первый палец. За свою пиздецки долгую жизнь он растягивал очень много жоп, но конкретно эта вызывает сильнейшее чувство зуда вперемежку с каким-то животным голодом. Эта очаровательная дырка, хоть и в каком-то смысле бывалая, ощущается приятно тугой. Морти над его плечом издает музыкальные стоны – сломавшийся голос звучит до неприличия хорошо. Двумя пальцами работается интереснее, особенно в попытках мазнуть по нежной простате. Особенно, когда они идеально длинные. Рик трескается в кривоватой ухмылке, когда подросток дергается от его умелых движений. – Ах, б-блять..! Рик, – он бесстыже трется членом о чужую одежду. – Твои пальцы… такие охуенные, Рик. Сд-делай так еще. И сильнее выпячивает зад, желая снова поймать приятное ощущение. – Мхм, – довольно рокочет Рик в ответ. – Постарайся не кончить, пока не попробуешь главное блюдо, пес. Мы ж только раскачались. – Ничего не могу обещать. Какая-то маниакальная дрожь расползается вдоль худых ног. Поза до ужаса неудобная. Потеряв ощущение реальности, Морти тыкается лбом в потрепанную обивку и ныряет пятерней в седые волосы на загривке. Он чувствует горячую ладонь на пояснице – как она забирается под подол футболки, медленно оглаживает и крепко сжимает из раза в раз. Чувство принадлежности кружит голову: Морти готов подставиться Рику во всех возможных смыслах и с больной радостью принимает тот факт, что дед может разломить его пополам, если пожелает. Его длинные пальцы, жадно разминающие изнутри, такие широкие плечи, за которыми можно спрятаться от шквала пуль или вонзить в них свои зубы с любовью, и сила, чей источник кроется не за килограммами бионики вместо мышц – просто Рик таков априори. И Морти не может иначе – он хочет принадлежать. Захлебываться стонами он начинает тогда, когда три пальца во всю нещадно скребут простату. Поясница горит от того, как усердно он выгибает спину, позволяя ученому удобнее его трахать. Большая ладонь оттягивает левую ягодицу, а лубрикант хлюпает и пузырится, падая каплями с костяшек Рика прямо на его брюки. Санчез уже везде, где можно, извазюкался в жидкостях определенного характера – все еще зажатый член Морти жалобно истекает предэякулятом, оставляя пятна. Мужчина буквально заставляет себя вовремя остановиться, впиваясь ногтями в мякоть задницы, и издает какой-то отчаянный рокот. – Морти… Малого пробирает озноб. Ноги трясутся, его задница целиком в крепких руках, и он чуть опускается, чтобы посмотреть Рику в глаза. Холод голубизны плавит эпидермис, выжигая веснушки, и на дне Морти замечает сборную солянку из резигнации, жажды и веселого предвкушения. Ебейший коктейль. Ладошкой он тянется к его лицу и невесомо оглаживает ледяные черты: острую линию челюсти, лучики-морщинки у глаз, чуть вздернутые в ухмылке губы – как будто никогда доселе не видел. Мужчина в каком-то снисходительном обожании следит за взглядом янтаря, за подрагивающими ресницами и приоткрытыми губами. Они ведь вправду впервые так близко. – Детка. С величайшим удовольствием Рик наблюдает, как под этим простым звуком мальчишка крошится в ионную пыль. Сразить пизденыша наповал уже приевшимся словом? Вот он весь рецепт: игра на подростковой сентиментальности, правильный тембр и нужный контекст. – Яйца звенят, Морти, – подгоняет Санчез, улыбаясь почти маниакально широко. – Прекращай нежничать и дай уже дедушке натянуть твой блядский зад. Беспомощно очарованный, окрыленный «зеленым светом» пацан влизывается в риков оскал, спохватившись. Кусается, как подстреленный в жопу, и пускает язык в пляс. Не отвлекаясь от поцелуя, Морти спешно колдует пальчиками над ширинкой. Тяжесть огромного члена в небольшой ладони сбивает ход губ и дыхание. Увесистый, оплетенный венами и обрезанный – вау. Немудрено, ведь задолго до внука великий гений ебал сотни инопланетных видов, коллективные разумы и целые планеты. Тут как ни крути член станет полноценным инструментом, а крайняя плоть – бесполезной хуйней. Откликаясь на долгожданные прикосновения, Рик шумно выдыхает через нос и пальцами цепляется крепче за мортины ягодицы. – Рик, – в самые губы произносит Смит. – Называй меня так чаще. П-пожалуйста. Додумавшись, он собирает с собственной мошонки излишки смазки – добела вспененная, она люто напоминает сперму. Какой-то извращенный кинестетический рай. Еле обхватив внушительный ствол целиком, ладошка ползет вверх-вниз, а поджилки так и трясутся в уповании. – Может, тебя еще по головке погладить? – Смотря по какой, – хитро усмехается пиздюк и моментально накрывает упомянутую. Не успевает он царапнуть вдоль уретры, как сильные руки едва ли не подбрасывают его, перехватывая, – Морти в одночасье оказывается балансирующим над угрожающе качающейся елдой. – Сученыш, – Рик веселится и начинает опускать пацана вниз. За бортом тарелки мелькают звезды необъяснимой красоты: белые гиганты, желтые карлики, выебистые двойные, – но они и в сравнение не идут со звездами, которые Морти ловит под своими крепко сжатыми веками. Головка, налитая и багряная, входит прекрасно; дальше – больше. Он роняет голову на чужое плечо и стонет от первобытных ощущений. Жутко отнимаются и затекают ноги, но все, о чем он беспокоится, это… – И с-сколько жоп ты ус-спел порвать своей корягой справедливости, Рик? Пиздец… – и дышит загнанно, как после побега от жучьих бластеров. Рик глухо смеется ему в шею: – О, какие мы нежные… Я даже не наполовину внутри, – оставляет пару поцелуев на взмокшей коже. – И ты сам допрыгался, детка. Что посеешь, то пожнешь. И одним плавным движением втискивается в мокрое и горячее нутро. Морти плаксиво кричит, поджавшись от неожиданности, и глушит рев в родном запахе чужого халата. Неприятный жар пульсирует вокруг колечка мышц, понемногу трансформируясь в больное удовольствие – что ж, по крайней мере, эту жопу не порвал (вроде как). Мужчина опускает его с концами, до упора, позволив глотнуть воздуха, а затем принимается метить его лебединую шейку. В моменте Морти чувствует себя щедро смазанной, зафаршированной до отказа индейкой, потому что низ его живота распирает. Он тихо матерится, когда его член банально дергается от простого осознания. – С днем сайз-кинка, Морти, – усмехается Рик, проходясь кончиками пальцев вдоль позвоночника. – З-заткнись… Почти все, что Морти имел и мог считать своим, корнями уходит прямо к Рику. Приобретенные к семнадцати годам фетиши – тоже, и будь сейчас Санчез бухим в говно, от этой мысли он бы уже пребывал в ужасе. Забраться в чью-то голову и настолько крепко сидеть там, словно поганый паразит, – квинтэссенция риковой сущности. Но он трезв по своим меркам и пиздецки возбужден, поэтому пользуется этим козырем по полной. И не отказывается от шанса похвалиться, конечно же. – Хорошо сидится на огромном хуе, правда, Морти? Ну-ка, гляди. Он чуть задирает канареечную футболку, хватает его маленькую потную ладошку и прикладывает к местечку под пупком. Прижимает так, пока под тонкой кожей и зачатками мышц в руку не упирается явный бугорок. Полотно Вселенной то сужается, то растягивается глубоко внутри этого маленького животика. – Во-о-от так, детка, – ухмыляется мужчина, прикрывая глаза. Морти, смущенный и трясущийся от возбуждения, хнычет где-то у него под челюстью. Собирает пальцами складки халата, собирается с духом и выдыхает: – Тебе ведь т-тоже это нравится, старый ты извращенец. Влажные губы скользят от мочки уха до ключицы и обратно, мальчишка припечатывается к его шее с таким трепетом. Он прикусывает тонкую кожу на пульсирующей жилке, заставляя мужчину тяжело выдохнуть. Детский сад по сравнению с теми игрищами, через которые он прошел, путешествуя по космосу. Но ни склизкие от органического афродизиака щупальца, ни юркие язычки всех рыжух мира и рядом не стояли с Морти. Его Морти, который впервые в жизни добрался до настоящего секса. И, черт возьми, как же он хорош в своей неопытности. – О, я, блять, в восторге. И с тихим рыком он сгребает маленькую задницу, вынуждая пиздюка начать двигаться. У Морти хорошая фотографическая память и огромная коллекция гей-порно на ноуте, – иначе Рик не может объяснить то, как блядски двигаются эти тощие бедра туда-сюда, медленно объезжая его член. Сил приподняться на коленях у Смита практически нет, но стимуляция от таких незамысловатых фрикций приходится прямо на набухшую простату. Боже, ему кажется, что с таким большим членом внутри, любое движение будет отзываться во всех возможных нервных окончаниях. Едва Рик решается взять дело в свои руки, музыку разрезает механический голос Дайен: – Астероидный пояс прямо по курсу. Расстояние – ноль целых три тысячных парсек. Мужчина раздраженно стонет, подтягивая Морти ближе. Тот весь сжимается и растерянно оглядывается через плечо. – Пиздец как не вовремя… Без меня не разберешься? Контроль курсовой устойчивости на максимум. – Плотность астероидного пояса – высокая. Необходимо ручное управление, – возражает ИИ, будто издеваясь. – Да ебаный ты насрал. На тяге от темной материи расстояние сжирается с библейской скоростью – глыбы показываются на горизонте. Одной рукой Санчез придерживает Морти за поясницу, усаживая их обоих ровнее. Отточенными движениями он снимает тарелку с автопилота, переключает на четвертую космическую, попутно придавливая подбородком хрупкое плечо. – Б-блин, Рик… – дергается пацан, думая встать, чтобы не отвлекать деда от управления. – Сидеть. Ледяной тон пришпиливает его к насиженному местечку. Вот же блять. Внутри борются два волка: классическая паника и похоть, которая вот-вот пробьет стеклянный потолок купола. Его член изнывает от происходящего, и недостаток трения только усугубляет ситуацию. Морти вжимается краснючим лицом в дедову шею, испуская жалобный стон, но родной запах пробирает до костей и успокаивает. Сейчас начнет нехило потряхивать на виражах. Обеими руками удерживая штурвал, Рик скользит сквозь пространство, огибая никелевые куски и наебывая гравитацию. Корабль слегка тормошит. От крутых маневров Морти подбрасывает на его члене, и из него рвется задушенный скулеж. А Рик матерится сквозь зубы, ощущая пульсацию узкой дырки, и пытается удержать баланс. Та еще ебучая задачка. От напряжения Морти на грани истерики начинает тихо хихикать. – Хуль ты ржешь, Морти? Он заходится в дебильном хохоте, впиваясь пальцами в риковы плечи. От смеха сотрясаются внутренности, и Рик чувствует как пацан сжимается вокруг него еще сильнее. – Я… Хах, я тут представил, – запинается Морти, – как в н-нас на скорости прилетает астероид, а мы тут… Ну… Ахах, прикинь, умереть с т-твоим членом внутри… Всегда мечтал… И смеется так, будто еще пару секунд – и расплачется. Рик делает нечитаемое лицо – хотя Морти и так, и сяк его не видит, – и стискивает баранку. – Ты уже совсем башкой отъезжаешь? – бухтит он ему под ухо. – Щас реально что-нибудь прилетит, если не прекратишь ржать. Чуть успокоившись, Смит дергается от очередного маневра и съезжает задницей вбок. Рик очень старается не отвлекаться от происходящего хаоса за лобовым, но пиздюк, кажется, входит во вкус и продолжает елозить в попытках урвать желанную стимуляцию. На шутки про шило в жопе нет моральных сил. Морти обхватывает рукой свой истекающий член и нечленораздельно мычит, краем уха ловя хриплый риков стон. Боже, они точно разъебутся. – Тебе пиздец, Морти. О, неужели? Корабль выравнивает курс, обойдя последнее плотное скопление, и они возвращаются в открытый космос. Рик на автомате пробегается пальцами по панели управления, вновь отдавая ИИ контроль, и тяжко выдыхает. У них двоих никогда ничего не бывает «нормально», даже в этот сакральный час, когда малой уломал ему присунуть. Он возвращает к тому свое внимание и буквально отдирает его ладонь от его же члена. – Так, блять. Все, слезай, Морти. Мои колени слишком стары для всяких семнадцатилетних кабанов. Утрирует по-крупному – Морти тощий и легкий, как тростинка, – но тело уже конкретно ломит от статичного положения. Пиздюк сначала пугается, что дед его гонит в шею насовсем, но быстро смекает что к чему. Он ловит своей румяной жопой шлепок и летит на задние сиденья с такой скоростью, будто хочет расшибить голову о какой-нибудь подлокотник. Голодный и глупый, маленький засранец. Огромной тучей Рик нависает над ним и спускает брюки с бедер. – На колени, детка, – звучит угрожающе и пиздецки горячо. Протертый халат отправляется куда-то под ноги. Предусмотрительно и Морти стягивает осточертевшую футболку и растекается по сидениям. Его саднящая поясница сегодня работает на полную ставку – так старательно он гнется напоказ. Сухие ладони сжимают и разводят половинки; пару мгновений полюбовавшись видом влажной растянутой дырки, Рик ныряет в это тепло по самые яйца. Мозг абсолютно и безвозвратно плавится в жижу от звуков, которые издает Морти под его крепкой хваткой, и мужчина, шипя и ругаясь, задает свой темп. Он не знает, нравится ли его пиздюку нежно или грубо, – да ему в общем-то насрать. Раз уж тот давится слюной, значит, Рик будет драть его так до посинения. От амплитуды толчков Морти елозит щекой по обивке, пребывая в каком-то предкатарсисе. Он скулит щенком, когда Рик заламывает ему руку, исключая возможность подрочить, и стискивает до будущих синяков. – Ри-и-ик… Я, ха-ах— Я, блять, лопну, п-пожалуйста, Рик… – Ты доелозился, Морти, – отрезает Санчез. – Попробуй кончить без рукоприкладства, маленький онанист. И это пытка. Распирающий нежные стенки член беспощадно долбит по простате. Морти чувствует себя заложником своего тела, которое, на удивление, так стойко держится уже битый час. Ему хватало трех минут, чтобы кончить в ладошку, а теперь все предательски сбоит, и от накатившего чувства отчаяния из-под зажмуренных век брызгают горячие слезы. Он плачет, выгибая спину до хруста позвонков, и оставляет полосы от ногтей на искусственной коже. Такой маленький и беспомощный, он разваливается у Рика на глазах. Мужчина скользит ладонью от поясницы вверх, собирая позвонки, приминая Морти еще сильнее. Будто ему жизненно необходимо оставить свои грязные аморальные отпечатки на всем естестве мальчишки. Горячие губы прижимаются к лопаткам, осыпают поцелуями плечи, и, слушая, как пацан захлебывается в рыданиях, Рик прикусывает его загривок. Как мама-кошка в попытках успокоить котенка в истерике или как кобель, удерживающий течную суку силой, – грань размыта. Ему так идут следы зубов, заменяющие кожаный ошейник. Санчез выкручивает его запястья, заставляя протянуть руки вперед и упасть на грудь, – они такие тонкие, что в обхвате помещаются в одной риковой ладони. Нависая над мальчишкой, у него получается сменить угол проникновения. Теперь трясущиеся коленки во всю разъезжаются, не в силах удержать тело. Морти воет до хрипоты. От глубоких толчков тяжелые яйца Рика хлещутся о маленькую чувствительную мошонку, задница горит и хлюпает, – и он так сильно хочет потрогать себя. Ощущение дереализации пробивается сквозь физическую агонию и наслаждение. Впервые в жизни он рыдает на глазах у Рика не от несправедливого отношения, не от его циничности, грубости и похуизма, – а от того, как правильно ощущаются эти руки на его маленьком теле. Морти лишь сейчас осознал, насколько мужчина с ним по-своему нежен. Рик мог бы грубо вдавить его рожей в сидушку и надменно таранить на сухую, но он заботится о нем каждую секунду. Он хочет, чтобы Морти было хорошо. Естественно, финал не заставляет себя ждать. Голос подскакивает на октаву выше, и оргазм обрушивается на подростка лавиной, вместе со спермой вытрясывая всю душу. Оглушенный и на грани обморока, Морти готов растечься по сидениям, но крепкие руки вовремя подхватывают его бедра. Их обладатель рычит как форд мустанг. – Умница, М-морти. Такой хороший мальчик… Так сладко сокращаются мышцы вокруг его члена. Эта пульсирующая узость выжимает из него все соки, и он кончает вслед с самым искренним стоном. Припадает лбом к местечку меж лопаток, вжимается в мягкие бедра, не оставляя ни миллиметра между. Мышцы окатывает жаром. Морти вылетает из реальности с концами, когда внутренности заливает горячее семя, и его сверхчувствительный член снова болезненно дергается. Это невыносимо. Он корчится и давит жалобное «Ри-и-ик», тут же утонувшее в бессильном плаче. А что Рик? Рик в ахуе. Воспаленный оргазмом мозг с небольшим отставанием перерабатывает информацию. Морти под ним не может перестать трястись и плакать, словно бы откатившись башкой на несколько лет, к своим четырнадцати. И вот он вроде сам того хотел, а теперь попросту не может вывезти такого эмоционального потрясения. – Морти, ну еб твою мать… – Санчез аккуратно покидает его измученную задницу, оглаживая поясницу. С такой несвойственной ему субтильностью он разворачивает и подхватывает внука на руки, окружая теплом этот бьющийся в истерике пиздец. Морти обессиленно жмется ближе к родному запаху, оставляя слезы и сопли на его ключицах. Под ними растекается остывающая сперма, а каштановые вихры лезут в нос. Мужчина гадает, сколько астральных уровней за эти пару часов пролетел его крохотный разум, чтобы вот так преисполниться. И, пока не наступила стадия торга, он держит пацана крепко, в безоговорочной поддержке, утыкаясь ему в макушку. – Ебаная ж ты сопля, – посмеивается Санчез. – Думал мозговыносяшку замутить, да тут, походу, и не нужно. Всю лобную долю растерял по пути, м? Он прижимается губами к его виску и берет чужие пальцы в кокон своей ладони. Морти сквозь всхлипы смеется, отдаваясь нежности. – Я-я тебе с-сам потом мозги вын-несу, Рик… Он понимает, что Рик не собирается выносить никому мозг – слишком долго тянется это дерьмо, чтобы выжечь все подчистую, особенно после того, как они скрестили мечи. Морти доверяет ему, хоть и с зудящим страхом остаться брошенным. Блестящими в искусственном свете глазами он устало, но с таким обожанием, почти с мольбой глядит на ученого, что однажды прокрутил все его жизненные ориентиры через мясорубку. И который в один несчастный день привязал его кандалами к своей ноге, теперь уже наверняка. Боже, он ведь целиком ему принадлежит. – Ну все, Морти, хорош ныть, – Рик растирает его мокрые щеки и ерошит завитки на макушке. – В Хлюп-Шлеп за мороженкой? Морти согласно мычит, шмыгая носом. Головой он в дикой прострации, и его слегка трясет от объятий. Он оглядывает свои запястья, усеянные наливающимися синяками, и робко улыбается, притираясь лбом к чужой груди. – Рик. Д-давай еще немножко полежим так? Пальцы согласно опускаются на его голую поясницу. Морти не сдерживает усталой слезы, что падает Рику в ключицу. Вот бы проснуться завтра, а Рик ждет его в гараже, не съебавшись на другой конец галактики в попытке избежать хуйни, которую допустил сам. Было бы славно. Они пролетают туманность Ориона, и взору открывается бесподобный Ригель, одна из первых спектрально двойных, которую Рик показал Морти. Чистым белым он сияет как венец над их головами, такой величественный. Они лежат, словно бы зеркаля обезвоженных и еле спасшихся самих себя в челноке Морти-тауна. Как на библейской фреске, только библейского в них не больше, чем справедливости в Америке. Рик устало ждет прихода совести и целует пиздюка в висок. Мороженое они берут на вынос, потому что Морти не в состоянии отодрать саднящую жопу с перепачканных сидений. Он сидит, укрытый халатом, и довольно ковыряется в своей баночке ванильного, пока Рик изредка бросает на него взгляды через зеркало заднего вида. Свалявшиеся кудряшки обрамляют лицо ребенка – без пяти минут полноправного гражданина с правом голосовать на выборах, – которого он затянул в свое большое и вонючее дерьмо. Деваться некуда. Морти знает, как обезвреживать нейтрино-бомбы, как совершать гиперпрыжок на максимальной тяге, какие растения с Ксеноворпа можно жрать, чтобы выжить, за какие изотопы отвалят больше бабла на Межгалактическом черном маркете. Он вырос умным мальчиком, и уж точно знает, в какую хуйню вляпался, и что легко и просто у них с Риком не будет. Но он сидит и улыбается Рику, оттраханный и счастливый. А делать Морти счастливым стало неписанным кредо Санчеза после расправы над пижоном в суперпозиции. Их не было дома трое суток – еще чуть-чуть и Бет будет в ярости. Еще она будет в ярости, увидев фиолетовую шею сына, поэтому им нужно привести себя в порядок. Рик достанет жгучую мазь и моментально удалит все синяки и засосы с их тел, но никогда не удалит их из памяти.