How I became the sea

Она неприступна, как морская крепость Меропид, как одинокая скала, об которую бьются яростные волны. Как перистое облако высоко в небе, до которого не долетают птицы. Он не слушает речи, в которых сквозит слово «невозможно». Над ним смеются, когда он говорит, что способен воскресить умершее, найти утраченное. Злые языки замолкают, когда он держит слово. Она смеется как колокольчик и порхает как бабочка, и яркие атласные ленты реют на прибрежном ветру. Ее поступь невесома и легка, ей подражают, ее превозносят, и улица тонет в благоговейной тишине, когда по белому мрамору еле слышно постукивают знакомые всем от мала до велика каблучки. Он смертоносен в бою и остер на язык в литературе. Что ни слово, то взмах клинка, точно выверенный, болезненно колкий. Горе тому, кто смеет состязаться со стихией, которую не удержат никакие клетки. Она порой не может сдерживать свою силу. В конце концов, морская вода и слезы на удивление похожи на вкус. Так много соли, чем больше пьешь, тем больше жаждешь, пока истина не иссушит тебя изнутри. Он слышит зов моря вдали от родины и не может противиться. Обещание быть рыцарем накрепко сковало руки и ноги, которые сами его несут туда, в неведомые глубины, из которых нет спасения. Один глоток, один вдох — он принадлежит морю. Оно говорит с ним, и он говорит с морем. Она так же прекрасна с мечом, как и с тонкой чашечкой из лиюэйского фарфора. Она мимоходом объясняет, так проще отыгрывать на сцене отважных девушек-воительниц из рода человеческого, ведь им не дано величие ее, Гидро Архонта. Он цокает языком, меки-тренеры слишком предсказуемы. Древняя школа, возрожденная из пепла, блистает во всем великолепии, сойдясь в поединке с манерной, изящной техникой, преисполненной чистой изысканности. Можно еще раз? Конечно, можно. Она смотрит на подступающее море, уже накрывшее камень тренировочной площадки. Где-то в глубине белокаменного дворца недобрый, встревоженный гул, под футами земли ревет хтонический ужас. Она покидает свой дом, свою крепость, потому что судьба позвала ее. Он в дороге домой, но где теперь его дом? Снова в кабинете встретят перо и бумага, а верный меч ждет не дождется новой схватки. Только строки не ложатся, а рукоять отяжелела. На семейном обеде скажут, что-то наш дорогой Синцю молчалив, никак весь в фантазии погружен. Да, именно в них. Пусть так и будет. Она смотрит смерти в лицо стеклянными глазами. Смерть шумит как море и смыкается над ее головой, играя с ленточками на дорогом одеянии, обнимая ее и обещая, что боль закончится. Все хорошо, лишь пережить мгновения боли, кажущиеся вечностью. Лишь мысленно попросить прощения у тех, кого не смогла защитить. Он срывается. Он не знает, что ждет его там, в далеком краю. Он знает лишь то, что должен сделать. Быть там. Просто быть там. Родиться третьим не так уж и плохо, правда? Если судьба уже написала его историю, если связала его с морем навеки, есть ли смысл сопротивляться? Если суждено утонуть, хватит одного вдоха. *** Она не может выбрать, разрывается между макаронами-ракушками и макаронами-перышками. Ого. У свободы интересный и простой вкус. Щелк пальцами — ей привезут блюда от лучших поваров Пале Мермония, но самой любопытно. А на полдник будут пухленевые профитроли и чай с цветками цинсинь. Цинсинь. Как колокольчик звенит. Цинсинь. Цинсинь. Он встретил море, чьи волны ластились о берег, украшенные нежными цветами цинсинь. Он покажет ей белые горы, где эти хрупкие цветы гордо растут на холодных ветрах, одинаково взирая на богача и бедняка, торговца, чиновника и крестьянина. И они пройдутся по ночным улицам гавани Ли Юэ, утопающим в теплом свете бумажных фонарей, пока ветер уносит вдаль стихи рыцаря, влюбленного в море. Она просит о поцелуе, слаще, чем взбитые сливки, нежнее, чем лебединый пух. Еще столько предстоит узнать о том, каково быть простой девушкой. Думать, что приготовить на завтра, в чем пойти на премьеру новой постановки в «Эпиклезе». Смотреть в потолок, размышляя о той, какой могла бы быть жизнь. И чувствовать рядом тепло того, кому можно рассказать все-все, от впечатлений от последней оперы до глупых вопросов «почему пухлени не летают?» Он смеется, и мягкие щеки заливает розовый румянец. Он отвечает, что она поистине богиня, потому что только богиня могла исполнить его мечту.

«Я книгу напишу о нас, но как назвать бы мой рассказ?» «Будут читать, то наши пускай назовут имена». © Aikatsu Stars — So beautiful story