Твои глаза угольного цвета | Дмитрий Матвеев

— Поговорим? — его голос вспорол тишину, как лезвие. Так мягко — и всё же больно. Я вздрогнула. Холод, липкий, как тень, пробежал по позвоночнику. Подняла голову. Пряди скользнули с лица. И сразу — встреча с ним. С этим взглядом. Он сидел на диване — спокойно, будто всё было в порядке. Будто ничего не произошло. Ни тогда, ни сейчас. А я… Я держала себя руками. Чтобы не рассыпаться. Сглотнула. Он не ушёл. Почему? Хочет поговорить? Или сломать меня окончательно? Улыбнётся и скажет, что это всё шутка? Нет. Не похоже на шутку. — Зачем ты остался? — голос предательски дрожал, но я выдавила вопрос. Не могла больше молчать под этим взглядом. — Ты же сама хотела поговорить, — цокнул он. Я кивнула, будто мне нужно было разрешение. Привычным жестом собрала волосы в пучок, будто это могло вернуть хоть немного контроля. Лоб мокрый. Рука — холодная. — Что с моими родителями? — Я сказала это быстро, как больную правду, которую страшно услышать, но ещё страшнее не знать. Улыбка на его лице исчезла. Просто — исчезла. Губы вытянулись, будто он теперь решал, что со мной делать дальше. — А что бы ты хотела? — В смысле? Я не… — Что ты хочешь? — перебивает. Голос стал глубже. — Забыть о них? Чтобы они забыли о тебе? Или их смерти? — Нет! — выкрикнула я. Слишком громко. Слишком поздно. — Я не желаю им смерти, — тише. Словно ребёнок, оправдывающийся перед взрослым. — Но как ты сделаешь так, чтобы они забыли обо мне? Как? — Ты хочешь этого? — наклоняется вперёд. Теперь он ближе. Гораздо ближе, чем хочется. Я кивнула. Почти не дыша. Внутри всё застыло. Не страх — пустота. Как будто сама стала вопросом без ответа. И в этот момент… я увидела. Его глаза. Не просто тёмные. Они потемнели до черноты. До не-человеческой тьмы. На секунду. Потом — как ни в чём не бывало. Всё вернулось. — Хочешь проверить? — он чуть улыбается. Не радостно — спокойно. Как хирург перед разрезом. Я не ответила. Только хлопала глазами. Всё это — сон? Бред? — Позвони им, — сказал он. И я пошла. Медленно. Как к алтарю. Как на приговор. Телефон — вот он. Контакты. Палец дрожит. Нашла. Гудки. Сердце — будто в горле. Гудки. Голос. Отец. Но не он. — Здравствуй, — я говорю, а сама всё ещё не верю. Матвеев сидит спокойно. Как будто уже знает, что будет дальше. — Кто это? — раздражённо. Всё, как раньше. И в то же время — не так. — Меня зовут Евдокия, я… — И что вам нужно? — Вы… не помните меня? — Нет, — коротко. Сухо. Буднично. — Вы прихожанка? Расписание служб есть на дверях церкви. До свидания. Сигнал сброшен. Я смотрела в телефон. Он гас. Как будто гасло что-то во мне. Медленно подняла взгляд на Матвеева. Он всё так же сидел. Как будто ничего не случилось. А у меня не осталось ни дома, ни прошлого. Только это — и он. Я уставилась на экран. Он погас. Всё. Он не помнит. Он не помнит. Я выдохнула. Медленно. Глубоко. И с этим выдохом… что-то вышло. Что-то тёмное, гнилое, тянущееся во мне столько лет. Как будто внутри всё это время жил крик. И вот — он наконец ушёл. Растворился. Я медленно подняла взгляд на Диму. — Он не помнит, — сказала я. Сначала просто как факт. Потом — повторила. Тише. С дрожью. Но уже с другой. — Он не помнит, — и вдруг — смех. Сначала внутри. Потом вырвался наружу. Тихий, неровный, как вдох, как всхлип — но радостный. Я улыбнулась. Ртом. Глазами. Впервые — по-настоящему. Это было страшно. Но это было свободно. Лёгкость разлилась по груди, как тёплая вода. — Ты сделал это, — выдохнула я, подходя ближе. — Ты правда сделал это. Он меня не помнит. Он никогда больше не назовёт меня грязной. Не будет читать вслух мои дневники. Не будет тащить за волосы к иконам и кричать, что я бесова дочь. Он не знает меня. Он не может добраться до меня. Он не существует. В груди — пульс. Сильный. Я почти смеялась, прижимая ладони к лицу. Слёзы шли, да. Но от чего-то другого. От странного счастья, которое казалось почти безумным. Матвеев смотрел. Молча. Словно ждал. Словно проверял. Я повернулась к нему. Подошла ближе. Ближе, чем раньше осмеливалась, села рядом. — Это навсегда? — прошептала. — Они правда никогда не вспомнят? Он кивнул. И в этот момент я обняла его. Случайно на эмоциях. Не как любовника. Не как друга. Как того, кто вытащил тебя из ямы. Из пыточной, которую называли домом. — Спасибо, — прошептала я в его рубашку, — Чёрт возьми, спасибо. Быстрое осознание, его запах в носу, как удар током. Вздрогнула и попыталась отстранится. Извини, — посмеялась я, пытаясь выпрямиться… но он не дал, держа руки на моей талии сводя их в кольцо. Тихий вдох на моей шее. Не за что, — прошептал он, зарываясь в ямочку под ухом. Он медленно провёл руками по моей талии — и отпустил. Воздух между нами дрогнул. Кожа там, где только что были его ладони, горела — будто под ней что-то зажгли. Так же полыхали мои щёки. И, возможно, глаза. — А… а что будет с… Ульяновыми? — голос едва сорвался с губ. Я отвела взгляд, будто боялась сама себя. Он не ответил сразу. Просто взял меня за подбородок, мягко, но настойчиво, и заставил посмотреть ему в глаза. — Я убью каждого, — сказал Дима. Без эмоций. Без тени улыбки. Его голос был холодным, как лезвие. Его взгляд — нестерпим. Он пронзал меня насквозь, и я едва дышала. — Ты хочешь этого? — Я не… — слова оборвались. Застряли внутри. Хочу ли? Ульяновы… Они не просто чудовища. Они разрушили судьбы. Изуродовали меня. Сделали мою жизнь мучением. Я ненавидела себя — из-за них. Ненавидела каждое утро, каждую ночь, каждое отражение в зеркале. — Я всё равно пошлю их в ад. Хочешь ты этого или нет, — сказал он, не отводя взгляда, будто вбивая каждое слово в моё сознание. — Они будут страдать. Как никто до них, — Он медленно выпрямился, голос стал тише — угрожающе тише: — Сначала я превращу их жизнь в кошмар. А потом… одного за другим… я заберу их. Самой мучительной смертью, какую только можно представить. Даже хуже. На его лице появилась гримаса. Это была не просто ярость — это была боль, прожитая вместе со мной. Он знал. Он чувствовал. — Кто ты?.. Как ты это делаешь?.. — спросила я почти беззвучно. Страх уже не сжимал грудь так, как раньше. Его ладонь, всё ещё лежащая на моём плече, будто притягивала тепло и тишину. Его угольные глаза смотрели в меня — и я не могла отвернуться. — А как ты думаешь? В голове пронеслись вспышки: наше знакомство. Его голос. Его прикосновения. Все странности. Все совпадения. Все чувства, что я не могла объяснить. Кто он?.. Я называла его бесом. Люцифером. Сатаной. Но это ведь… не может быть правдой? — Я не знаю… — губы дрогнули. Едва слышно. Почти без воздуха. — Знаешь, — усмехнулся он. Его рука сползла с плеча. Он откинулся назад, как хищник, временно насытившийся. — Я слышу твои мысли, — добавил Дима уже тише. Почти ласково. Я замерла. Глаза распахнулись, потом сузились, брови сошлись. Сердце — грохотало. — Тебе нужны доказательства? Я могу показать. — Нет! — вырвалось. Слишком резко. Слишком живо, — Это… это какой-то бред, — выдохнула я, машинально потирая лоб, будто пыталась стереть всё, что услышала. Прошла неделя. Я шла по коридору, где всегда толпилась наша группа — ребята шутили, кто-то нервничал перед парой, кто-то листал конспекты. Всё было как раньше, только я — другая. В руках — стакан с кофе, горячая, словно маленький островок тепла. — Ева, — я обернулась. Алина стояла рядом с Олегом. Они как всегда — спокойные, уверенные. Алина в той же в облегающей водолазке цвета вина, волосы аккуратно собраны, взгляд изучающий. — Привет, — сказала я ровно. — Как ты? — спросил Олег тихо, словно боясь, что ответ может разрушить хрупкое равновесие. — Лучше, — кивнула я. — Уже не то, что было. Алина молчала, внимательно глядя мне в глаза. Её молчание резало, как холодный нож. — Мы волновались, — наконец сказала она. — Мне нужно было время. — я не прятала усталость, но и не искала жалости. — С вами легче. Это главное. Олег переглянулся с Алиной. Я уловила в их взглядах что-то твердое — словно они пытались понять, как я смогла выжить после того, что случилось. — Ты изменилась, — сказала Алина тихо, мягко улыбаясь. Я улыбнулась чуть горько. — Иногда, чтобы не сломаться окончательно, нужно стать другой. Звонок прервал нас. — Пойдём, — сказала я и шагнула в аудиторию. Я села рядом с Алиной, наш привычный уголок у окна. Свет мягко падал на парты, сглаживая острые углы в голове. Алина повернулась ко мне, её взгляд был мягче, чем в коридоре, но всё равно немного настороженный. — Ты правда в порядке? — тихо спросила она. — Да, — ответила я ровно, пытаясь скрыть внутреннюю трещину. — И я очень благодарна вам за спасение. Она улыбнулась, но улыбка была сдержанной, будто мы обе знали — всё уже не будет так, как раньше. Лекция началась, голоса преподавателя растворялись в фоновом шуме, но я ловила каждый взгляд Алины, каждый её жест — словно она пыталась понять, насколько далеко я ушла от той, кем была раньше. Мы сидели рядом, лучшие подруги, но между нами теперь скользила невидимая граница — напряжение, которое не было сказано вслух. Оно исходило больше от нее. Алина не знала, как со мной общаться, обижена ли я на нее, что она не рассказала мне правду. Я слегка наклонилась к ней, и она приблизилась. Я все знаю, можешь не переживать, — тихо шепнула ей на ухо я, видя как ее глаза расширяются. От части я лукавила, я не была уверена сто процентов, но я понимала, что они не обычные люди. Не такие обычные как я. Мое отношение к вам не изменилось, ты все также моя лучшая подруга. Она улыбнулась, прошептав одними губами: — Спасибо. Я шла по коридору рядом с Алиной, её шаги были уверенными, а взгляд — внимательным. Она словно пыталась читать меня без слов, но я не собиралась показывать, насколько всё ещё хрупко внутри. Вдруг впереди появились Олег и Дима — стояли вместе, как два полюса, разные и в то же время связанные. — Привет, — сказала я, не замедляя шага. Олег улыбнулся, тепло, без излишней пышности. — Ева. Всё нормально? — Лучше, — ответила я, стараясь вложить в слова хотя бы часть правды. Дима посмотрел на меня, глаза его горели тихим огнём. В них была одновременно глубина и что-то почти человеческое — будто он боролся с чем-то внутри. — Учёба не давит? — спросил он, голос чуть тише, но с привычной ухмылкой. — Нет, — я улыбнулась, но внутри была тревога, которую трудно было спрятать. Алина бросила на меня взгляд — молчаливое напоминание, что она рядом. — Если что, — сказал Олег, — Мы всегда рядом. Эти слова проникли глубоко — словно тихая поддержка в моём внутреннем шторме. Я кивнула, ощущая, как в груди чуть теплее. — Спасибо, — прошептала я, поймав взгляд Димы вновь. Его глаза были полны чего-то невыраженного, и в этот момент я поняла — между нами больше, чем просто учёба и случайные встречи. Я села в мастерской, горячий кофе обжигал пальцы, а пар медленно растворялся в воздухе. Передо мной — огромный холст, пустой и одновременно словно наполненный ожиданием. В нем я видела всё — боль, страх, надежду и нечто новое, что ещё не осмеливалась назвать. Картина должна была быть странной — не просто отражением мира, а внутренним шрамом. Я представила её как фигуру, стоящую на краю пропасти. Тонкая, почти прозрачная, как призрак, но с пылающим сердцем. Её глаза — два огня, которые отражают прошлое и свет будущего одновременно. Вокруг — тени, будто прошлое пытается затянуть её обратно, но она тянется вперёд, к свету. Тени и свет переплетаются, играют, сражаются на полотне, создавая напряжение и движение. Я знала, что эта картина — не только про меня. Это про всех, кто носит боль, но не сдаётся. Про тех, кто идёт дальше, даже когда кажется, что сил нет. Почему я всё ещё здесь? — думала я, глядя на пустой холст. Почему не убегаю? Почему не прячу себя в тишине? Потому что, может, именно здесь — моё место. Здесь я могу сказать то, что не умею говорить словами. Я взяла кисть и сделала первый мазок — и вдруг холст перестал быть пустым. Он ожил. Этот огонь в её глазах — это я? — спросила я себя. Или тот свет, который я пытаюсь найти? Внутри всё ещё бушевала буря, но теперь она стала частью меня — частью этой картины, моего шрама, моей силы. Не стала засиживаться допоздна, как раньше — приняла горячий душ, подавила голод простым бутербродом и наконец рухнула в кровать. В последнее время сон будто затягивает меня в свои объятия всё сильнее. Возможно, это приближение зимы, холодная и безжалостная, или груз пережитого стресса, медленно опускающийся на плечи. Закрыв глаза, я почти сразу растворилась в темноте сна — будто погрузилась в бездонный океан, где не надо было ни думать, ни бояться. Мы лежали в его комнате, утопая в мягкой тьме. Бордовые велюровые балдахины лениво колыхались от жаркого, неподвижного воздуха. Тьма здесь была живой, густой, дышащей. В углу медленно догорала свеча, отбрасывая на стены языки рыжего света. Простыни подо мной были тёмные, почти чёрные, немного влажные от жары и наших тел. Я провела пальцами по его шее — по знакомой, татуированной коже, где линии извивались, как пепельные змеи. Его волосы спутаны, губы приоткрыты, взгляд всё ещё немного затуманен. Такой он был только рядом со мной — не демон, не властелин, а просто мужчина. Мой. Он молча смотрел в потолок, пока я лениво водила пальцем по его ключице. — Ты снова оставил следы от когтей, — пробормотала я, чувствуя, как саднит бок, — Никак не можешь услышать мою просьбу держать свой облик «в руках», — я усмехнулась. — Тебе идёт, — усмехнулся он, не глядя. — Конечно. Шрамы от тебя — почти украшение, — фыркнула и приподнялась, проведя рукой по волосам. В зеркале напротив кровати я увидела себя. Длинные, распущенные светлые волосы каскадом спадали по плечам и спине, кожа светилась в полумраке, глаза — холодные, голубые — ловили отблески пламени. Я смотрела на себя и чувствовала: я на своём месте. Он повернул голову, посмотрел на меня из-под полуопущенных век. — Всегда боюсь, что ты вдруг исчезнешь, — сказал он, проводя пальцами по моей обнаженной груди. — А куда мне? Мы живём здесь, — посмеялась я. Он протянул руку, положил ладонь на мою поясницу, крепко, собственнически. — Это ты бывает улетаешь в ночи, когда отец зовёт. Но сегодня останься. Без тебя мне пусто. Я снова легла рядом, прижавшись щекой к его груди. Его сердце билось спокойно, будто ничто в этом мире — ни боль, ни война, ни сам ад — не могли потревожить наш покой. — А я здесь, — прошептала я. — Всегда. Я проснулась резко — будто изнутри кто-то окликнул по имени. Комната была тёмной, только на стене дрожало бледное отражение уличного фонаря. Воздух — прохладный, будто что-то ушло, оставив за собой лёгкий след. Подушка была влажной от пота. Сердце стучало глухо, сбито. Я села в постели, провела рукой по лицу, откинула волосы. Снова он. Этот сон был другим. Не пугающим — нет. Но будто слишком… настоящим. Я не просто видела его — я чувствовала. Тепло его кожи. Его голос. Его руки. Он знал меня. Не как сейчас. Глубже. Без вопросов, без слов. Мы были вместе — это я знала точно, но не понимала, как. Где. Когда. И — я тоже была другой. Величественная. Неуязвимая. Красивая до боли. Я смотрела в зеркало — не в том сне, в другом, где стены дышали огнём — и видела женщину, от которой нельзя было отвести глаз. Уверенную, холодную, почти сияющую силой. Я даже двигалась иначе. И рядом — он. Всё тот же. Хищный, спокойный, как шторм перед ударом. Его лицо не менялось. Ни в одном сне. Ни в одной тени. Я откинулась обратно на подушку и уставилась в потолок. Почему он? Почему Дима снова и снова приходит во снах? Мы почти не говорим. Я его даже не знаю толком. Он просто… был. Появился. Вошёл в мою жизнь с чужим взглядом, и с тех пор — будто не отпускает. Я чувствовала в себе что-то странное. Словно внутри всё раскачивалось, трещало, но не от боли. От предчувствия. Я вздохнула. — Это просто сон… — шепнула себе в темноту. — Всего лишь сон. Но внутри всё ещё пульсировало, трепыхалось и тряслось. И то, кем я была — там, в другой реальности — не отпускало.