Твои глаза угольного цвета | Дмитрий Матвеев

Проснувшись на следующий день, я почувствовала, как стало легче. Будто всё, что я видела, чувствовала, знала — осталось там, в том городе, за спиной. Я не забыла — просто… отпустила. Отпустила страхи. Отпустила память. Призраки прошлого наконец замолчали. Их больше не существовало. Не для меня. Я больше не боялась, что родители узнают что-то обо мне. Не было нужды прятаться, оправдываться, быть удобной. Всё, что держало меня в цепях, рассыпалось — и сгорело дотла. Но всё же… одна мысль сидела внутри. Нет, не страх. Осторожность. Дима. Алина. Олег. Они не были обычными. Теперь я знала это наверняка. Не из книг. Не из слухов. Я видела — своими глазами, слышала — своими ушами. Чувствовала кожей. И да, это пугало. Но не так, как должно было пугать. Не до дрожи, не до бега в никуда. Это было скорее… тревогой от неизвестного, чем ужасом. Потому что за всем этим — за их нелюдской природой — стояло что-то другое. Они не предали. Не солгали. Не ударили. Они были рядом, даже тогда, когда не обязаны были быть. Они вытаскивали меня, не требуя ничего взамен. Я просто… смирилась. Я не могу вычеркнуть их из своей жизни — да и не хочу. А если так, то зачем бороться с тем, что сильнее меня? Зачем бояться тех, кто оказался честнее всех, кого я знала до этого? И всё же… Почему я? Этот вопрос не уходил. Почему именно ко мне? Почему именно сейчас? Я ведь обычная. Жила, как могла. Выживала, дышала — не более. Что они увидели во мне? Я не знала ответа. Но знала другое: теперь точно, все будет иначе. И, возможно, в этом — начало чего-то настоящего. Наконец-то настоящего, то чего мне не хватало в моей прежней жизни. Я не тратила время на раздумья, что готовить. Хотелось, чтобы ужин просто получился вкусным. Чтобы ему понравилось. Это ведь — как он сам сказал — моя благодарность. Паста со шпинатом и сыром — идеальный вариант: просто, но со вкусом. Лёгкий салат из рукколы с вялеными томатами — мой любимый. Я готовлю его с тех пор, как однажды попробовала на обеде с Алиной. Тогда всё казалось спокойным… простым. Он обещал быть в восемь. Значит, у меня было время — немного тишины перед вечером. Я пошла в мастерскую. Картина ждала. Или, точнее, не давала мне покоя. Мне хотелось закончить её как можно скорее. После выставки — после той реакции — у меня впервые появилось ощущение, что я могу выстроить нечто настоящее. Новые знакомые с интересом ждали следующую работу. И, если получится собрать серию в том же духе, может быть… может быть, однажды у меня будет своя выставка. Настоящая. Я позволила себе эту мысль. Тихую, как трещинка света на холсте. Я провела мазком по холсту — и вдруг остановилась. Что-то осенило. Моя картина… Та самая, написанная будто в полубреду. Она. Он. И теперь я видела это ясно, как будто кто-то включил свет. На ней был Он. С тёмными крыльями. И рядом — девушка. Почти я. Только со светлыми крыльями, будто из пепла. Моя рука медленно опустилась. Матвеев. Его крылья. Образ, чувство, всё — оно уже было внутри меня. Но откуда? Он что-то говорил? Намекал? Показывал? Или я всегда знала? Это осознание накрыло волной — странной, холодной. И тут же отпустило. Не больно. Не страшно. Просто… глубоко. Как будто я нашла ответ, который всё равно не измени ничего. Картина была великолепна. Это знали все, кто её видел. Я вложила в неё свою суть — и, кажется, именно это люди почувствовали. Она принесла мне признание. Деньги. Пространство, в котором я наконец могла быть собой. Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Хотя я ждала его, в этот момент сердце всё равно сорвалось, как будто застигли врасплох. Я мельком взглянула на себя в зеркале, быстро расправила мягкую юбку простого платья, провела рукой по волосам. И только потом подошла к двери. В глазок — он. Стоит, как обычно, спокойно, даже немного лениво, одна рука в кармане джинс. Глаза — те же. Слишком внимательные. Я открыла. — Привет, — улыбнулась, стараясь звучать легко. — Ты прямо минута в минуту. — Привет, — кивнул он, переступая порог. — Пахнет… чертовски аппетитно. — Ужин скромный, но я надеюсь — вкусный, — бросила я через плечо, ведя его на кухню. На столе уже стояли глубокие тарелки с пастой, большое блюдо с салатом. Я приглушила свет и включила музыку — тихую, почти неощутимую. Всё было готово, но внутри меня оставалась напряжённая дрожь. Странное ощущение — впустить кого-то в свой дом. Впустить его. — Я прихватил вино. Как ты к нему относишься? — спросил он, поднимая бутылку. — Отлично, — кивнула я, взглядом ища, куда положила бокалы. Он огляделся — коротко, небрежно, но взгляд зацепился за детали: салфетки, свечи, сервировка. Мне показалось, он всё понял. Что я старалась. — Всё выглядит очень… душевно, — сказал он, прислоняясь к барной стойке. Голос был мягче обычного. Даже спокойнее, чем я привыкла. В нём не было привычной тяжести. — Мне просто хотелось сказать спасибо, — пожала плечами, ставя фужеры на стол. — И раз уж ты сам предложил — вот мой способ. Он усмехнулся, взял бутылку и открыл вино. Я наблюдала за его движениями — как будто что-то в нём сегодня поменялось. Стал проще. Теплее. И всё же — сидел во мне страх. Не страх перед ним, как перед чем-то страшным… Скорее, страх того, что я слишком легко позволяю ему быть здесь. Со мной. Один на один. Я открыла двери. И не только входные. Он разлил вино. Я взяла свой бокал, чуть кивнула. — За что пьем? — спросила я, делая глоток. Вино было лёгким, фруктовым, идеально к пасте. Он пожал плечами, поднимая свой бокал чуть выше. — За честность. Хоть в каком-то её виде. Я усмехнулась. — Громко. Но, пожалуй, справедливо. Некоторое время ели молча — но это была не гнетущая тишина, а будто бы спокойная пауза, в которой не нужно было притворяться. — Это действительно вкусно, — сказал он, подцепляя вилкой пасту. — Не думал, что ты из тех, кто может хорошо готовить. — Спасибо, я не из тех, — хмыкнула я. — Просто умею повторять рецепты с первого раза. Если повезёт. И если не нервничаю. — А ты нервничаешь? — спокойно спросил он, не глядя в лоб, но всё равно точно. Я поставила вилку. — Да. Чуть-чуть. Не каждый день ужинаешь с… — …с сыном Сатаны? — подсказал он с едва заметной усмешкой. — С тем, кто однажды сказал, что способен свести человека с ума, просто показав своё лицо, — поправила я. — Да, немного напрягает. Я улыбнулась, но в голосе дрожал нерв. Он посмотрел на меня уже иначе. Тихо. Серьёзно. — Но ты не боишься. Не по-настоящему. Я чувствую. — Я… — я на секунду замялась. — Наверное, потому что ты единственный, кто в последнее время не пытался меня сломать. Пауза. — А вот те, кто учили меня бояться демонов, делали все, чтобы меня сломать. Голос дрогнул. Я снова взялась за вилку — просто чтобы держать что-то в руках. Он не ответил сразу. Поставил бокал, откинулся на спинку стула. — Мы не все одинаковые, — тихо сказал он. — Даже в аду. Это прозвучало не пафосно, а будто с долей горечи. Словно он сам боролся за это право — быть другим. — Я это вижу, — кивнула я. — Иначе не пустила бы тебя сюда. Я чуть повернула голову. — Это мой дом. Я его долго выстраивала. Изнутри. — Он тебе идёт, — сказал он, снова чуть улыбаясь. — Уютный, настоящий. Как ты. Я чуть покраснела, но перевела всё в шутку: — Учитывая, кем ты являешься… надеюсь, ты не планируешь его поджечь? — Нет, — усмехнулся он, — наоборот. Думаю, он единственное место, где я не хочу быть тем, кем являюсь. Эти слова почему-то задели. Слишком точно. Слишком честно. И тут явно был разговор не о моем доме. Я отвела взгляд, снова сделала глоток вина. Музыка продолжала играть где-то за спиной — ритм медленный, почти неуловимый. За окном начинал темнеть город. — Думаешь, есть шанс, что все станет… нормальным? — спросила я. — Сомневаюсь, — ответил он. — Но мы можем попробовать жить в этом. Не оглядываясь каждую секунду. — Тогда ужин — хороший старт, — сказала я, глядя на него. — И спасибо, что пришёл не в рогах и копытах. Это было бы слишком. — Жаль, — фыркнул он, — я думал, ты оценишь мой вечерний стиль. Мы оба рассмеялись. Тишина стала легче. Теплее. Я не перестала чувствовать внутреннее напряжение — но оно больше не сдавливало. Оно просто было рядом с теплом. Как две стороны одной монеты. — Я могу спросить… — тихо сказала я, откладывая вилку, голос чуть дрожал. — Всё, что угодно, — он слегка улыбнулся, как будто ожидая этот вопрос. — Почему ты оказался здесь… на Земле? Разве ты не должен быть… внизу? — слова давались мне с трудом, звучали странно, почти карикатурно, будто я произносила что-то, что никогда раньше не могла себе представить. Он усмехнулся и сделал глоток вина. — Тут всё проще простого. Я просто очень достал своего отца, — спокойно ответил он, и в его глазах мелькнула ирония. Я прищурилась, ждала продолжения. — Мне было интересно, что происходит здесь. Я насмотрелся на всех, кто попадал в Ад, и решил, что на Земле… веселее. Отец пытался меня остановить, но всё же я здесь. Я хлопала глазами, пытаясь переварить эту странную, невероятную информацию. В голове всё путалось. Всё казалось таким нереальным. — А сколько тебе лет? — спросила наконец, — Ну, на самом деле. — Не знаю, — пожал он плечами. — Когда жизнь бесконечна, когда не знаешь ни старости, ни болезней, года не считаешь. Тем более в Аду — время там идёт иначе, гораздо быстрее, чем здесь. — Почему ты выбрал именно это место, — я задумалась, — Почему пошёл учиться, выбрал это имя? Он усмехнулся — наверное, устал от потока вопросов. — Ты знала, что если много знать, можно состариться? — он игриво цокнул языком, — Был один парень, который заигрался с темнотой. Его жизнь показалась мне насыщенной и интересной, поэтому я решил пройти такой путь. Я покачала головой, удивлённая. — Это странно, — сказала я, — Ты мог выбрать любое место на планете, любую жизнь. — Мне нравится то, что имею, — сказал он коротко. Его ответ прервал все вопросы в моей голове. И вместе с тем, он будто вызвал ещё больше сомнений. И, несмотря на страх и недоверие, он — мой союзник. Он долго всматривался в меня, и я чувствовала, как от его пристального взгляда становится неуютно. Наконец я не выдержала и, пытаясь скрыть смущение лёгкой улыбкой, спросила: — Что? — С первой встречи ты кажешься мне очень знакомой, — сказал он, делая глоток вина, — Будто я встречал тебя не раз. Я задумалась. — Может, это моя не первая жизнь? И в прошлом я была не самым хорошим человеком. Он покачал головой. — Нет, — тихо сказал он, — Я не вижу твоих прошлых жизней. Ты словно чистая книга, одна на полке. И это удивительно. Многие прожили уже не раз, а вот ты… ты здесь впервые. — Такое вообще может быть? — спросила я, удивлённо. Он пожал плечами. — Не знаю, — ответил, — Для меня не странно, что у тебя нет ангела-хранителя. Но вот то, что это твоя первая жизнь… это действительно необычно. Я осталась молчать, и внутри всё бурлило — что значит быть «чистой книгой»? Не иметь прошлого, нести на себе неписаную страницу, не быть связанной с теми жизнями, что отягощают других. В голове прокручивались все мои страхи и сомнения, те, что таились в глубине, когда я думала, что могла бы быть кем-то иным, кем-то лучше или хуже. А теперь — впервые — я действительно могла начать с нуля. И вместе с этим пришло странное ощущение одиночества — быть единственной, кто не утаил за спиной полчища теней из прошлого. Но в то же время — это был шанс. Шанс стать собой, кем бы я ни была, без бремени былого. Почему же именно я? Почему этот странный незнакомец, чей мир был таким далеким от моего, видел во мне что-то другое? Я посмотрела на него и чуть улыбнулась — словно в ответ на тихое обещание, что в этой жизни я не одна. Ты что-нибудь сейчас пишешь? — спросил он, нарушая тишину, в которой слышно было только дыхание и лёгкий шум города за окном. — Начала новую картину, — ответила я, не поднимая глаз. Не хотела выглядеть слишком воодушевлённой — и не хотела лгать. — Покажешь? Я бросила на него быстрый взгляд. Он был спокоен, даже чуть отстранён, как будто на самом деле не ожидал «да». — Пойдём, — тихо сказала я. Мы прошли по коридору, свет от кухни затихал за спиной, как и вся та простая вечерняя лёгкость. В мастерской пахло краской и холстом. Не тем кислым запахом свежих слоёв, а тёплым, почти уютным — запахом вещей, которые давно стали частью твоей жизни. — Вот, — я включила свет. — Только начало. Он подошёл ближе, смотрел долго, не задавая ни одного вопроса. Молчание почему-то не тяготило. — Что ты хотела сказать этим? — спросил он наконец. Я подумала. Не хотелось быть пафосной, но хотелось быть честной. — Здесь — девушка, пытающаяся взлететь. Крылья уже расправлены, но за ноги тянутся руки. Люди внизу — они все разные, у каждого своя история, но суть одна. Все хотят вернуть её туда, где ей давно не место. Заставить остаться. Не отпустить. — Это ты? — я кивнула. Просто. — Это не только я. Может быть, и кто-то другой. Может быть, те, кто не смог вырваться. Я провела пальцем по полотну. — Вот тут — рука в рясе. Тут — другая, в красной рубашке. А здесь женщина с седой прядью у лица — её лицо ещё не прорисовано, но она будет смотреть вверх, с каким-то странным выражением. Не злым. Просто таким… будто не понимает, зачем ты хочешь уйти, — я кинула быстрый взгляд на него, видя интерес и продолжила, — А эти три руки сверху… — Я знаю, чьи они, — перебил он. — Это про то, как я чувствую вас. Всех троих. Как будто… вас никто не тянет вниз. Вы просто держите, если я сама захочу остаться. Он не ответил. Просто стоял рядом. И в этой тишине не было тяжести. А что ты вложила в первую картину? Почему… увидела в ней меня? Его голос прозвучал тихо, но слишком прямо. Я замерла, взгляд уткнулся куда-то мимо него — в стену, в воздух, в то, за что можно было уцепиться. Но ничего не находилось. — Я… — слова застряли в горле, — не знаю. Проснулась однажды — и он уже был. Набросок. Чёткий. Почти законченный. С воском в руке. Как будто не я рисовала. Как будто кто-то водил моей рукой. Он замер, в глазах что-то мелькнуло — нет, не испуг, скорее понимание. И лёгкая, почти неуловимая тревога. — Ты серьёзно? — спросил он. Я перевела на него взгляд. Вздохнула чуть громче, чем хотела, и медленно кивнула. — Похоже, я шучу? — усмехнулась я, не скрывая усталости в голосе. — Это было впервые? — Да. Я никогда не бродила во сне. Я думала — стресс. Тогда ты устроил мне целый спектакль с шантажом. Он усмехнулся. Тепло, почти по-доброму, хотя я знала — ему есть за что извиняться. — Я же уже извинялся, — сказал он, и рука, почти невесомо, легла мне на талию. Его пальцы коснулись ткани на талии, и это касание оказалось слишком живым, слишком реальным. Почти оголённым. Я сглотнула. Его запах будто завёл часы внутри меня, которые до этого стояли. Что-то сдвинулось. Что-то ожило. — Я не держу зла, — пробормотала я, чуть улыбнувшись, — но уж если есть шанс подколоть тебя… как я могу отказать себе в удовольствии? Он снова улыбнулся. Ближе. Слишком близко. А я не отступила. Молчание сгустилось между нами, как тёплая темнота. В нём не было неловкости. Но было ожидание. Его взгляд — внимательный, неподвижный — будто вырезал меня из пространства. — Я не понимаю… — прошептал он, — почему меня так тянет к тебе. Внутри будто что-то дрогнуло. Ни страха, ни радости. Просто дрожь. Как вибрация внутри клетки, в которой давно никто не жил. Я молчала. Он смотрел на меня. Его чёрные, бездонные глаза затягивали, и в них, казалось, не было ни начала, ни конца. Только тишина и… знание. — С первой встречи я не мог отвести глаз, — добавил он. Его голос не был шёпотом, но казался тише тишины. Удар под дых. Воздух исчез из комнаты. — Может… это потому, что я живу впервые? И таких ты ещё не встречал? — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Возможно, — он не отводил взгляда, — но я уверен, что знал тебя раньше. Не просто знал — чувствовал. По телу будто пролился кипяток. Но не страх. Не волнение. Ощущение, как от узнавания старой раны, которую кто-то бережно тронул пальцами. Она болит… но не злит. — Я не читаю твои мысли, — тихо сказал он, — Но знаю, что происходит в твоей голове. Слабое касание по волосам. Его пальцы едва ощутимо скользнули, очерчивая линию скулы. Медленно, почти почтительно — как будто касался чего-то неуловимого. Я не отстранилась. Поддавалась, будто это прикосновение было знакомым. Таким же, как во сне. Склонила голову — почти неосознанно — позволяя себе раствориться в тепле его кожи. Закрыла глаза. Момент стал вне времени. — Нежная… — прошептал он, поднимая мой подбородок. Это было не про кожу. Он говорил о сути. О той, что я давно не чувствовала в себе сама. — Мне нравится то, что я чувствую рядом с тобой, — выдохнула я, прежде чем успела остановить себя. Слова вырвались сами. Я не хотела говорить это вслух — и не могла не сказать. Он склонился ближе, его лоб почти упирался в мой. — Что ты чувствуешь? — спросил он, и от его голоса у меня внутри будто дрогнули струны. — Тепло. Безопасность. Несмотря на то, кто ты… ты защищаешь меня. — И всегда буду, — тихо отозвался он. — У тебя нет этого… ангельского идиота. Зато есть защита. Посильнее. И потемнее. — Спасибо, — прошептала я, всматриваясь в него. Он медленно покачал головой. — Не говори мне за это спасибо. Это не твоя воля. Это — моя. Его нос легко коснулся моего. Мы стояли на грани. Тишина стала ощутимой, как будто и она сдерживала дыхание. Тепло его губ — неуверенное, щекочущее — коснулось моих. Я не дышала. Только чувствовала. — Ты не боишься меня? — прошептал он в мои губы. — А ты хочешь, чтобы я боялась? — Хочу, чтобы ты боялась… не увидеть меня больше. — Уже, — коротко сказала я. Одно слово. Всё, что могла сказать. И в ту же секунду всё исчезло. Воздух. Сомнения. Остались только его губы. Он целовал меня мягко, осторожно, будто впервые. Будто проверял, можно ли. Но я уже отвечала. Без оглядки. Без сдерживания. Без «если». Я отвечала, полностью, не зажимая то, что чувствовала. Его рука скользнула по моей талии, не торопясь. Медленно. Как будто он учился прикасаться. И я позволяла. Мне не нужно было думать — тело двигалось само, будто давно знало его. Он чуть отстранился, глядя в лицо, как будто искал ответ. Что-то простое. Или слишком важное, чтобы спросить вслух. — Ты дрожишь, — тихо сказал он. Я кивнула. — Адреналин, — прошептала я. Он держал меня, будто боялся, что исчезну, если ослабит пальцы. И мне не хотелось, чтобы он отпускал. Я провела рукой по его шее, чуть ниже — до ключицы, остановилась. — Мне всё ещё кажется, что это сон. — Это реальность, — ответил он, почти шёпотом. — Просто она не всегда выглядит как в книгах. Я улыбнулась. Чуть. Устало, может быть. Он снова коснулся лбом моего. Вдохнул. Его дыхание смешалось с моим. Тихо. Спокойно. Как будто в этом объятии замер мир. — Я никогда не был таким. — он говорил неуверенно, как будто боялся сказать лишнее. Я прикрыла глаза. Внутри всё сжалось — от нежности, от боли, от безмолвного понимания, которое вспыхивает без слов. Его губы вновь нашли мои, на этот раз более настойчиво, требовательно — как будто он боялся, что я исчезну, если не удержит. Одна ладонь, до этого лежавшая на талии, медленно скользнула ниже, забираясь под лёгкую ткань платья и обжигая прикосновением обнажённую кожу бедра. Мир вокруг будто стал другим — плотным, наполненным жаром. Я горела. Моя рука утонула в его волосах, пальцы крепко сжимали затылок, вторая обняла его за плечи, как будто это единственное, за что можно держаться в этом накрывшем водовороте. Его язык встретился с моим, осторожно, почти исследующе. А потом он опустился к шее — и поцелуй там, чуть ниже уха, заставил меня выдохнуть слишком громко. Почти сорвался стон. Его пальцы впились сильнее — в кожу, в реальность. Он чуть прикусил мочку уха, едва касаясь, как будто боялся причинить боль. Но даже этот жест был странно бережным. Нежным в своей дикости. Трель его телефона резала тишину — упрямая, назойливая, как капля, падающая в воду снова и снова. Звонили уже третий раз. Я слышала это на фоне, будто издалека, но только теперь звук окончательно вернул нас в реальность. — Ответь, — прошептала я, медленно отстраняясь, всё ещё ощущая его тепло на губах. — Нет, — отозвался он, наклоняясь к моей шее, касаясь кожи губами. — Ответь, — чуть настойчивее, — наверняка что-то важное. Он задержался на секунду, с неохотой, затем отпрянул на шаг. — Если ты думаешь, что это из Ада, — пробормотал он с хриплой усмешкой, — то спешу тебя разочаровать. Там, увы, нет сети. Я тихо цокнула, не удержавшись от улыбки, и коснулась пальцами разгорячённых щёк. Он достал телефон. Одного слова звонившего оказалось достаточно — он словно побледнел. Весёлость исчезла в одно мгновение, как будто её и не было. Черты лица стали резкими, напряжёнными. Губы сжались в тонкую линию. Он ответил — коротко, глухо. В комнате повисла гнетущая тишина. Я смотрела, как его плечи напрягаются, а челюсть подрагивает от сдерживаемой ярости. — Что-то случилось? — осторожно спросила я. Он не сразу ответил. Казалось, борется с собой — между тем, чтобы уехать немедленно, и тем, чтобы остаться. Мне нужно уехать, — наконец произнёс он. Голос его изменился — стал глухим, непривычно тяжёлым, будто что-то внутри оборвалось. Он прижал меня к себе. Не так, как раньше — не с жаром, не с желанием, а будто хотел удержать, сохранить. В этом объятии было нечто бережное и почти болезненное. — Прости, — сказал он, положив руки мне на плечи. Его пальцы сжались чуть крепче, и в его взгляде что-то промелькнуло — тревога или сожаление, я не успела понять. Я проводила его до двери. Он молчал. Только дыхание — сбивчивое, словно он боролся с чем-то внутри. Обулся быстро, машинально. Уже на пороге задержался на полшага, будто хотел что-то сказать — но передумал. Бросил дежурное «увидимся», и выскочил за дверь. И с ним ушло всё тепло, что наполняло комнату минутами раньше. Дверь закрылась с мягким щелчком. И в квартире стало… тихо. Неприятно тихо. Будто выдернули звук, запах, дыхание. Будто он забрал с собой воздух. Я всё ещё стояла на месте. Ткань платья была помята там, где он держал меня. Щека горела от его прикосновений, а сердце — от чего-то другого. От пустоты. Его «прости» звучало в голове, как эхо. Глухое, неуловимое. Я не знала, за что именно он извинялся. За поцелуй? За то, что ушёл так резко? Или за что-то совсем иное, о чём не сказал? Он будто оборвался на полуслове. Бежал, оставив меня внутри момента, который только начинал происходить. Что это было? Паника? Срыв? Или что-то случилось? Телефонный звонок… Он трижды не отвечал, но когда всё-таки взял трубку, исчез. Не физически — сначала из взгляда. Потом — из нас. Что-то было не так. И я чувствовала это всей кожей. Тревога медленно, липко расползалась под рёбрами. Я подошла к окну, не зная зачем. Просто — чтобы убедиться, что он был. Что это всё — не наваждение. Его силуэт мелькнул у машины. Он сел, быстро, почти нервно. И тут же уехал. Ни одного взгляда назад.