A little game

В полумраке комнаты и с полупрозрачной повязкой на глазах Ян Чонвону практически ничего не видно. Он лишь краем уха может улавливать тихие шорохи где-то неподалеку от себя и прикидывать в голове, чем может быть занят его молодой человек. Шуршит какая-то упаковка, щелкает крышка от тюбика — Чонвону не приходится думать долго, что в этом тюбике находится, в нос моментально бьет сильный химический запах вишни. Его любимый. От нетерпения руки обдает легкой дрожью, и бедра нетерпеливо ерзают на месте, пытаясь то ли тем самым привлечь нужное внимание, то ли хоть как-то утолить тянущее чувство внизу живота. Судя по хлюпающим звукам и бьющимся о стекло стакана кубикам льда, Чонсон на него не смотрит. Это заставляет узел внизу живота затянуться сильнее. Одновременно неприятно и приятно до дрожи. Чонвон ненавидит это чувство, когда ощущение, будто вот оно — еще секунда, и ты получишь желанное удовольствие, но секунда проходит, а жжение, больше схожее с зудом, но приятное в разы больше, не проходит. Чонвон ненавидит быть в таком состоянии, а Чонсону его мучения, видимо, нравятся. — Хён, — зовёт младший на пробу, чтобы понять хотя бы приблизительно чего от старшего ожидать, однако проходит секунда, две, целых двадцать, а ответа так и не поступает. Чонвон продолжает лежать с разведенными коленями и прижатыми к бедрам ступнями, чувствует себя слишком открытым, словно на ладони перед старшим, от этого осознания по коже пробегают мурашки. И в миг тысячи иголок будто впиваются в кожу, заставляя поежиться. Чонвон чувствует, как на него смотрят. Даже сквозь шум бьющихся друг о друга и поверхность стакана кубиков льда и даже сквозь скрип колес машин, раздающийся из раскрытого настежь — несмотря на минусовую погоду — окна. Ничего не способно отвлечь его от цепкого взгляда, хватающегося за него всего разом, разглядывающего голодно и жадно, без какого-либо стеснения. — Чонсон-хён… — Ай, нет, Чонвон-а, — цокает Пак и, кажется, откладывает стакан в сторону. Внутренне Ян ликует. Сработало. — Ты играешь не по правилам. Хлюпающие звуки возобновляются, тихие, еле слышные, но для Чонвона вполне уловимые, потому что он прекрасно осведомлен о привычке хёна долго разогревать лубрикат на пальцах. Будто — прикоснись холодная субстанция с разгоряченной молочной кожей Чонвона и на последней останутся следы. Чонвон никогда хёна не спрашивал о причине, она его не интересовала совершенно. Кроме тех моментов, когда раздражала безумно из-за того, что растягивала прелюдию на долгие-долгие минуты. В момент, когда возбуждение чуть ли не разрывает тебя на части, совершенно не хочется думать о том, какая у смазки температура. Однако Джея это не волновало. Словно не его член каждый раз был каменно-твердый, багряный от желания и сочащийся естественной смазкой. Каждый раз при виде него Чонвон уже был готов взорваться на мелкие-мелкие кусочки, его разрывало от невозможности решить, что же он хочет с ним сделать — трахнуть им свой рот или же задницу. Каждый раз член Чонсона вызывал у Чонвона много вопросов. Но больше всего его мучал вопрос о том, как его хёну удается быть таким терпеливым, несмотря на очевидное возбуждение. Будь воля Чонвона, он бы каждый раз садился на член Пака с самой первой секунды, как за их спинами бы закрывалась дверь, тем самым отделяя от всего мира, не беспокоясь даже о том, чтобы смазку использовать, не говоря уже о том, чтобы ее разогревать. Но Чонсон… этот человек все не переставал Чонвона удивлять. Сначала своей, казалось бы, железной выдержкой, а затем — животным желанием, каждый раз отпечатывающимся на чонвоновых бедрах и талии сине-желтыми пятнами и быстрыми, резкими движениями, вдалбливающими младшего в матрас (или же любую другую поверхность). Сегодня все точно так же. Чонсон вновь тянет кота за хвост, которую уже минуту стоя у стола, так удобно поставленного рядом с креслом и небольшим холодильником с алкоголем в гостиничном номере, и разогревая пальцами вишневую жижу. На нем, Чонвон знает, из одежды лишь накинутый для виду халат, и больше ничего. От этого осознания становится лишь жарче, несмотря на гуляющий по комнате морозный ветерок и мурашки, бегающие вверх-вниз по коже парня. Возбуждение жмется к низу живота, пачкая чувствительную кожу вязкой жидкостью и заставляя прикусить от бессилия нижнюю губу. Как же хочется к себе прикоснуться, наплевав на Джея и его мазохистские повадки, провести ладонью по собственному члену разочек, а потом еще, еще и еще, пока не наступит желанное облегчение, которое так безжалостно у него отнимает Пак. Хочется очень сильно, однако руки у него все еще бессовестно завязаны над головой, так, чтобы не было возможности их опустить, ведь край веревки, крепко привязан к изголовью кровати. — Кто бы говорил… — облизав губы выдыхает Чонвон, крепко жмуря глаза за кружевной черной тканью. Со стороны стола слышится приглушенный стаканом смешок. — Хён, давай быстрее… — А как же попросить, Чонвон-а? Стакан вновь откладывается на стол, судя по звуку соприкосновения стекла с деревянной поверхностью стола, слышится приглушенный шорох, падающего на пол халата, и уже через пару секунд Чонвон ощущает, как под его ногами прогибается матрас. Это заставляет насторожиться, потому что действия Джея с его словами не вяжутся совершенно. Чонвон думал, что старший простоит у своего излюбленного стола еще долго, растягивая процесс разогрева смазки на долгие — мучительно-долгие — минуты. Но теперь он здесь. Проводит широкими ладонями по ногам своего парня — от щиколоток и вверх, к самым бедрам, вновь опускается вниз, пуская по коже Яна стаи мурашек, томно выдыхает, когда с бедер соскальзывает на тонкую талию и сжимает ее обеими руками по-собственнически, крепко, до, Чонвон знает, красных пятен, которые совсем скоро перекрасятся в фиолетово-желтый. — Так, чего ты хочешь, Вон-и? — игра… продолжается. Даже если в нее самого Чонвона не просветили и с правилами не ознакомили, даже если парень только сейчас узнает, что у них на сегодняшний вечер было запланировано что-то такое, она продолжается, начавшись непонятно когда. Чонвон сглатывает и вновь крепко жмурится. — Хён… пожалуйста, не надо… Внизу живота жжет, все внутренности словно бы плавятся, растекаясь по венам Чонвона горячей вязкой жидкостью, щекотно пробегающей по всему периметру тела, оставляя свои следы и заставляя эрекцию вновь дернуться. Чонвон стонет недовольно и разочарованно, не почувствовав вновь никакого трения — лишь холодный воздух, обволакивающий каждый сантиметр его тела. Даже с талии чонсоновы руки исчезли. Младший чувствует присутствие старшего совсем-совсем рядом, ощущает исходящее от него тепло и слышит тяжелое дыхание, и от этого только хуже. Бёдра вновь ерзают на месте нетерпеливо, ища прикосновений, умоляя себя сжать до белых отметин, переливающихся затем в красное, а потом уже и сине-серое. Чонсон, устроившийся от них в критической близости, но не прикасающийся, на это лишь хмыкает. — Но я ничего не делаю, милый. Словно бы издеваясь, словно бы упиваясь румянцем, окрасившим щеки младшего из-за запредельного желания и недавно выпитого виски, словно бы наслаждаясь раскрытостью и беспомощностью Чонвона, не жалея будто бы, не желая его настолько же сильно… Матрас с обеих сторон от головы прогибается, Чонсон упирается в него своими кулаками, нависая над Чонвоном и приближая лицо совсем-совсем близко к уху Яна. Его бедра касаются чонвоновых, грудь соприкасается с вздымающейся глубоко и часто, член мажет по чужому возбуждению… Чонвон давится воздухом. — Попроси меня, и я дам тебе все, что ты захочешь, — горячий шепот опаляет ушную раковину, разгоняя от точки соприкосновения сухих губ с чонвоновой кожей и по всему телу мелкую дрожь. Руки над головой дергаются в отчаянной надежде ощутить чужую кожу своею или же наплевать на все и причинить себе желанное удовольствие, но вновь сталкиваются с разочарованием. Они завязаны слишком крепко, Чонсон отлично об этом позаботился. — Ну же… — Ты...! — Чонвон хнычет рассерженно и разочарованно, словно не знал заведомо, что его задумка-желание была обречена на провал. Знал ведь прекрасно, что так легко он желаемого не получит. — Я…? Чонсон оставляет на его щеке мягкий поцелуй, будто бы дразнясь, затем еще один чуть выше — на скуле. И еще один на подбородке, еще — на шее, спускается медленно к ключицам, обводя их поцелуями-бабочками, доходит до груди, языком слишком развязно очерчивая ореолы сосков и линию меж ребер. Опускается вниз мокрой дорожкой, останавливаясь в опасной близости от чонвоновой эрекции. — Я жду, милый. Разгоряченная, отзывающаяся на малейшее прикосновение кожа головки, являющей собой сплошное скопление нервов, ощутив горячее дыхание на себе, по всему телу разгоняет поток крови. У Чонвона от этого начинает кружиться голова. — Ты… это слишком жестоко, хён! — скулит Чонвон, ощутив еле заметный поцелуй на твердой плоти и с трудом сдерживая в груди крик. Чонсон слишком жесток, каждое его действие слишком приятно, вся эта ситуация Чонвона слишком сводит с ума. И пусть он уверен на все сто процентов, что ему стоит лишь совсем ненадолго подчиниться и уже скоро он получит желанное, но все равно что-то внутри останавливает. Не позволяет сказать то, что так сильно хочет от него услышать Джей. Возможно, Чонвон научился выдержке (хотя его состояние с трудом можно охарактеризовать данным словом) у Джея, или же мазохистские замашки в нем были с самого начала, иначе он никак не может объяснить собственное желание продолжать и растягивать игру, несмотря на такое же огромное желание получить, наконец, долгожданное удовольствие. — И что же нам с этим делать, Вон-а? Джей продолжает водить по его бедрам своими огромными теплыми ладонями, обозначая ими свое присутствие, выдавая с головой собственное желание, прекрасно считываемое в бесконтрольной дрожи на кончиках пальцев. А Чонвон тем временем упивается: то ли тем, как сильно его хочет Чонсон; то ли предвкушением от того, к чему же эта игра приведет. — Чонсон-и-хён хочет поиграть? — Чонвон решает смухлевать тоже. Устанавливает свои правила у себя в голове, Чонсона в них не просвещая. Игнорируя бессовестно все сказанные до этого слова старшего, то самое приятно-неприятное чувство внизу живота и связанные глаза и руки. Он поднимает аккуратно ногу, нащупывая ею на пробу чужие бедра, и поднимается вверх. Осторожными, неспешными движениями, словно бы проверяя почву, внимательно прислушивается к дыханию Чонсона, к его движениям. Понимает — сопротивления никакого нет. Поэтому кончик большого пальца мажет по — предположительно — стволу чонсонового члена. Слышится приглушенный вздох, воздух втягивается сквозь зубы, резким, судорожным действием. — Малыш решил установить собственные правила? — несмотря на свою несдержанную реакцию, Чонсон быстро берет себя в руки и контролирует голос довольно хорошо. Он хватает чонвонову щиколотку и возвращает ногу на место, теперь уже придавливая своими обеими ладонями обе ступни младшего к матрасу. Чонвона лишают возможности двигаться окончательно. — Но малыш совсем забыл, кто сегодня ведет игру. Если честно, то от такого Джея Чонвон возбуждается еще сильнее. Как бы он не противился, как бы не выпускал шипы, у него внутри все разгорается самым сильным пламенем, как только Чонсон становится вот таким. Забывает на время о своей мягкой натуре и добром характере, выпускает наружу того Чонсона, который без какого-либо стеснения может часами вдалбливать Чонвона в матрас и заставлять кричать так, чтобы на утро не было голоса. И Чонвон сдается вновь. Как и в любой другой раз, капитулирует перед Паком, складывая все свои оружия и склоняя голову. Поднимает белый флаг и шепчет жарко: — Мне так жаль… — тем самым голосом, который, он знает, Чонсона заставляет сложить оружия тоже. Таким тоном, который предназначен только лишь для Чонсона и ни для кого боле. Так, чтобы было понятно, как сильно Чонвон Пака хочет. — Из-за чего, малыш? Головку вновь опаляет горячим дыханием, но в этот раз это не становится пределом. Совсем-совсем скоро Чонвон находит себя выгибающимся идеальной дугой, немо раскрывшим губы из-за чужих, немного сухих и потрескавшихся, но ощущающихся безупречно вокруг чонвонова возбуждения. Словно бы губы Чонсона созданы были именно для того, чтобы так правильно обхватывать член Яна, а рот — идеально в себе его помещать. Чонсон знает, как нужно правильно доставлять младшему удовольствие, поэтому делает все без рук, опускаясь практически до основания и поднимаясь вновь, чуть ли не выпуская член изо рта. Хлюпающие звуки, до неприличия томные и развязные, пошлые настолько, что Чонвон невольно заливается краской, наполняют всю комнату, затапливают уши парня и, кажется, даже выходят за пределы выделенной им двоим гостиничной комнаты. Чонвон слышит их повсюду, Чонсона повсюду ощущает, и задыхается. Это слишком хорошо. — Ах… хё-ён… Чонсон останавливается. Словно это то, чего Чонвону действительно хотелось, словно об этом были его молебные стоны, а не о том, чтобы продолжать двигать головой настолько хорошо, или о том, чтобы развязал наконец руки и позволил зарыться пальцами в мягкие волосы, направляя, насаживая до самого основания. Чонсон останавливается. Вместе с собой останавливая и Яна, на всех порах несущегося к краю… — Попроси, Чонвон. — Хён, пожалуйста… — руки Пака вновь обхватывают чонвонову талию, придвигают за нее бедра младшего вплотную к его, так, чтобы ягодицы отчетливо ощущали желание самогО старшего. Так, чтобы Чонвон перестал мучать их обоих. — Пожалуйста, возьми меня… — Как скажешь, милый. — Чонвону дарят поцелуй в губы со вкусом недавно выпитого виски и самого Яна в знак поощрения. А после него следует вновь щелчок и хлюпающие звуки разогреваемой на пальцах смазки. Проходит всего около минуты, пока Чонсон меж пальцев прокатывает вязкую жидкость, но Чонвон словно бы проживает целую вечность. Анус сжимается и пульсирует от ожидания и предвкушения, член дергается от каждого звука, исходящего со стороны Чонсона, и вот, когда старший наконец-то остается довольным своей проделанной работой и проникает сразу двумя пальцами в Чонвона, кажется, все нутро младшего ликует. — Ах… Спина выгибается дугой, когда пальцы раскрываются на манер ножниц, растягивая слишком приятно, а потом надавливая на нужную точку. Дрожь прокатывает по всему телу, заставляя выронить из губ несдержанный стон. Чонсон двигает пальцами аккуратно, со знанием дела, уверенно. Словно бы знает уже давным-давно каждый сантиметр тела младшего, выучил наизусть. Поэтому уже спустя пару мгновений пальцы заменяются обильно смазанным возбуждением. Чонвон внутренне ликует, когда ощущает, как в него осторожно проникает сначала головка, а следом — и все естество Джея, идеально его растягивающего, ощущающегося слишком правильно, и хочет до звездочек перед глазами эту картину увидеть самому. — Джей, сними повя… — слова застревают в горле, когда первое осторожное движение заменяется следующим — более резким, сильным и точно попадающим по простате. С губ срывается громкий стон, а голова, поднятая с подушек, падает обессиленно обратно. У Чонвона сбивается дыхание. — Сними повязку, пожалуйста-а… Еще одно такое же движение, за которым следует еще и еще. Чонсон вбивается в его тело, придавливая к матрасу, безжалостно заставляя скользить его по простыням. Подушка вылетает из-под головы, куда-то исчезая, но никто не обращает на это никакого внимания. Чонвон продолжает громко стонать, не волнуясь совершенно о том, что может быть кем-либо услышан, а Чонсон безжалостно вбивается в податливое тело, совсем не заботясь о сохранности чужих голосовых связок и кровати, идущей ходуном под их телами. — Хён, пожалуйста, я хочу видеть… — Маленький извращенец, — хмыкает на ушко Чонсон, не прекращая свои размашистые и точные движения, и параллельно снимает с Чонвоновых глаз мешающую повязку. Глаза привыкают к полумраку не сразу, не сразу улавливают очертания предметов и чонсонова силуэта, нависающего над Яном, как и поплывшее сознание не сразу осознает, что движения Чонсона прекратились. — Теперь видишь? — вновь слишком близко наклонившись шепчет Пак, обдавая ушную раковину младшего своим дыханием и табуном мурашек, и, получив отрицательный кивок, тянется к светильнику на прикроватной тумбочке. — А теперь? — Чонвон жадно разглядывает любимые черты лица, когда комнату освещает мягкий свет, будто бы не видел Чонсона долгие-долгие года, и кивает чуть запоздало. Чонсон такой красивый. Чонвон обожает его ямочку на щеке… — Тогда смотри, Вон-и… Чонсон меняет положение их тел так, чтобы Чонвон мог видеть, как в него входят и выходят, и это зрелище… оно выбивает из груди весь воздух. Чонвон засматривается, теряет дар речи и даже забывает дышать, кажется. Вот настолько это красиво. Каким бы извращенцем он не показался, но, да, это безумно красиво и правильно смотрится. То, как член Чонсона пропадает в нем, Чонвоне, а потом из него вновь выскальзывает. То, какой он красивый, такой багряно-красный, напряженный и идельно-большой. Чонвону нравится в нем все. Боже… И то, как Чонсон им трахает его безупречно, как вдалбливает в кровать, выдавливая из груди громкие крики и вздохи, как заставляет глаза младшего слезиться от эмоций и ощущений, что ему дарят движения Чонсона. То, какой патокой отзывается внутри Яна каждый стон Джея, каждый его вздох и каждый скрип кровати. То, как приятно становится от стимуляции и соприкосновения чонсоновой головки с той самой точкой, и как кричать еще громче хочется каждый раз, когда Чонсон достает до нее. Заниматься с Джеем любовью безумно приятно, когда движения плавные и растягиваются на долгие-долгие часы, когда никто из них никуда не спешит, а поцелуи занимают очень важное место в такой ситуации. Быть с нежным и чутким Чонсоном приятно до покалывающих пальчиков, ведь тогда Пак проявляет всю свою заботу, всю нежность, показывает всю любовь, отдает ее без остатка… Однако с Чонсоном трахаться не хуже ничем. Совершенно точно приятно тоже. Потому что Чонсон искусный любовник и словно бы создан был для того, чтобы с Чонвоном вытворять… всякое. Как, например, сейчас, когда двигается в нем хаотично, быстро и резко, явно будучи на грани и Яна до грани доводя, когда мажет большими ладонями по тонкой талии, натягивая с ее помощью Чонвона на себя, насаживая еще глубже, заставляя задыхаться и чуть ли не распадаться на атомы. Слишком хорошо, чтобы быть правдой… Как, например, сейчас, когда Чонсон зубами обхватывает хрящ на чонвоновом ухе, сдавливая до легкой боли и зная прекрасно, что это обязательно станет для младшего некой отправной точкой. Что Чонвон после этого не протянет долго и… Белесая жидкость стрелой выстреливает в грудь Яна, пачкая ее и ту, что Чонсона, и вырывая вместе с собой последний хриплый полустон-полукрик. Заставляя Чонвона уставиться надолго на стеклянный потолок, позволяющий разглядеть красоту чонсоновой сильной спины. Пак делает еще несколько грубых, хаотичных движений прежде, чем вылиться внутрь Чонвона горячей жидкостью, которая совсем скоро, вместе с покинувшим его тело Паком, спешит вылиться из него, стягивая за собой кожу. Чонсон устало валится на свободную часть кровати рядом со своим парнем, все еще разглядывающим стеклянный потолок, и обвивает его талию одной рукой, не обращая внимания на семя, ее украшающее. — Хён… — вдруг шепотом зовет Чонвон спустя несколько минут, в которые он не переставая пялился в стеклянный потолок. И как он только раньше не заметил…? — Мм… — А ты видел, что тут потолок из зеркал? Чонсон почему-то на его слова издает приглушенный рык…