Люблю. Прости. Не умею.

***

Кавех часто злился на него. Бросал посуду, нахмуривал брови, кидался язвительными словами. Это было само собой, совершенным обычаем в их доме. Однако он никогда не молчал. Был громким, безумно, но никогда не замолкал. Именно из-за этого тишина пугала, замораживала, заставляя неподвижно стоять, замерев. — Кавех? — осторожно спросил Аль-Хайтам, получая в ответ тяжелое молчание. Оно резало по ушам, посылало дрожь в руки, неприятно скапливалось на языке. Он что-то сделал не так, он произнес что-то, чего никогда не стоило. А Кавех молчал и смотрел. Смотрел так, что сердце разрывалось на части. В его глазах была ровная гладь, пугающе тихое разочарование и треск. Архитектор рушился, рассыпался в руках, но лишь продолжал смотреть на него яркими алыми глазами. Тишина разбивала их обоих на части, звенела в ушах и отдавалась шумом в голове, как в романах второсортных. Аль-Хайтам же только научные книжки и читал, как ему понять, что стоит делать в таких ситуациях, как протянуть руку и не позволить Кавеху разбиться из-за него же. А Кавех стоял тихо, молчал да неверящий взгляд не отрывал от чуть ли не самого близкого ему человека. Только руки подрагивали незаметно, что можно было и значения не придать, если внимание не обратить. Кавех же как открытая книга, посмотришь — и сразу видно все. Только сейчас это пугало, било под дых, отзывалось болью в груди. Это он виноват, сам же и разбил нечто хрупкое, а сейчас по кусочкам собрать пытается. Аль-Хайтам знал, что не силен в словах, которые не касались знакомых для него тем. Знал, что в жизни и двух книг про чувства не прочел, о чем жалел сейчас безумно. Однако вспомнил единственную — Кавехом же и оставленную. Про бескрайний океан, про лодку, цветок и ветер. Изначально и в руки брать не хотел — нос воротил, а потом любопытству поддался и прочитал, почем корил зря. И до сих пор же запомнил про цветок, что был отправлен на другой край света, подгоняемый тихим ветром-спутником. И остался у секретаря единственный шанс сохранить архитектора, собрать по осколкам и понять наконец, а не сбегать. У Кавеха в глазах целый мир, а у него самого — его отражение, только ухватиться нужно, прижать к груди и сохранить. — Да пусть туман над тихим морем закроет солнца свет, чтоб не поранил цветок, что под тенью выращен, да пусть тихие волны доставят его туда, куда хотел он, и пусть счастлив будет он, раз хотел того всю жизнь, — тихо процитировал Аль-Хайтам, теряясь в мыслях. А Кавех расцвел на глазах, открыл рот от изумления. Вздохнул тихо и заплакал. Упал лицом в руки, растирал глаза, продолжая заходиться в громких всхлипах. Зарывался в волосы, подгибал колени, пытаясь остановить бесполезные слезы. Аль-Хайтам смотрел на это горько, пытаясь протянуть руку, ухватиться за Кавеха, чтоб тот не разбился окончательно, он ведь такой хрупкий. — И пусть земля и небо благоговеет этому маленькому цветку, чтоб никто не посмел обидеть его. Пусть цветет и будет счастлив, раз хотел того всю жизнь, — продолжил секретарь, протягивая руки вперед. Архитектор глядит на них, всхлипывает то ли от счастья, то ли от грусти скопившейся, спотыкается через шаг, но идет. Падает в протянутые руки, доверяет все остальное Аль-Хайтаму. А тот и не думает это доверие снова рушить — до дрожи боится такое допустить вновь, поэтому держит крепко, чтобы не выронить случайно, как сделал однажды. Аккуратно прижимает, шепча что-то неясное. Пытается извиниться, пообещать, что не будет больше подобного говорить никогда в жизни, сохранить тепло архитектора. А Кавех почему-то верит, берет и снова доверяется, хоть его и разбили недавно на тысячу осколков. Секретарь не понимает почему, но обещает понять, чтобы не допустить подобного вновь. Понять, чтобы удержать хрупкого Кавеха, чтобы он не плакал так горько больше. Хоть тысячу сказок перечитает, лишь бы архитектор не глядел так разочарованно. И вновь слова застывают на языке так некстати. Аль-Хайтам знал, что Кавех все поймет. Знает архитектор, что секретарь не может разговаривать о чувствах красиво, правильно. Знает и улыбается счастливо, пока секретарь слова подбирает. Видит насквозь, но все равно молчит. Молчит теперь не пугающе, наоборот. Тепло совсем, счастливо, хоть слезы и стекают с щек его. —Люблю. Прости. Не умею, — негромко произносит Аль-Хайтам и видит, что его понимают. Улыбается в ответ странно — не привык, но старается. И впредь будет, лишь бы Кавех не разбился окончательно.