Шрамы

У Феликса есть шрамы. И Ромео находит это привлекательным. Вместе с его крепким телом картина складывается просто великолепная. Блондин, как какой-нибудь рыцарь, который сражался за честь возлюбленной против врагов. Но Феликс не рыцарь, а валет. А Ромео - его король. Первый шрам - на правом плече. Длинный и ровный, постепенно съезжающий по коже вниз. Пиковый валет решил, что он самый смелый и подшутил над правителем Фелиции, прямо на собрании незаметно чиркнув по его шее и рубашке зеленым маркером, тыкнув им же в ухо, пока тот спал. Лицо Вару через пять минут встретилось с ладонью четвёртого, а плечо и рубашка Феликса узнали, насколько острый кинжал носит с собой пятый. Второй шрам - на левом бедре, на самом видном месте. Ромео было весело наблюдать, как его валет радуется жёлтым розам, растущим под окнами его замка в Фелиции. Спрыгивая с крыльца в этот раз, Феликс не удержался и с криком шлёпнулся на каменную дорожку, задев бедром ступеньку лестницы. Смотрели на розы они вдвоём весь день только с балкона, а до этого в спальне король натирал лечебной мазью его бедро, пока блондин, потряхивая головой от боли, смотрел на новую царапину, потом на предыдущий шрам на плече, а губы его растягивались в улыбке. Третий шрам - на лопатках. Ромео целует своего валета, попутно раздевая, стягивая с него накидку и рубашку, после в порыве страсти грубо толкая прямо в сторону своего рабочего стола, через секунды две слыша какой-то грохот. Когда король подходит ближе, улавливает острым слухом тихое рычание и замечает на столе капельку крови, а позади мебели на полу - нежно-розовый канделябр с потухшими разломанными свечками. Оказалось, Феликс сбил голой спиной канделябр со стола. И заодно содрал загорелую кожу на лопатках до крови. Для Ромео теперь Феликс без шрамов, как Фелиция без солнца. Немыслим. — Ромео… — валет обнимает короля, прижимая того к себе и посмеиваясь, когда кареглазый начинает языком щекотать его шею. Они заходят в спальню, седьмой уже упирается в чужие широкие плечи, чтобы толкнуть валета к столу, но четвёртый вдруг мотает головой, обхватывая руками тонкие запястья розововласого. — Феликс? Что-то не так, сладкий? — Ромео поднимает взгляд на лицо блондина, убирает светлые завитки волос с его лба, но тот снова трясёт головой, и золотые пряди возвращаются на своё законное место на лбу. — Тебе плохо, милый? — Нет, Ромео… Просто… Горячо… — король тут же улыбается, прекрасно всё понимая.  Они оба в одних рубашках и штанах. Даже без обуви и носков. Бледно-жёлтая рубашка на Феликсе расстёгнута на четыре пуговицы, а розовая на Ромео - на семь. Интересно получается. Феликс тяжело дышит, крепко обхватывая чужой стройный стан и запрокидывая голову в наслаждении, втягивая ртом воздух сквозь стиснутые зубы. А воздух в комнате то стылый, то невозможно горячий, причём до такой степени, что горло дерёт при любой из двух этих возможных температур. Ромео ненавязчиво подталкивает любимого к столу и заставляет сесть на край, вставая между его ног. Феликс - чуть выше ростом, сильнее и шире в плечах. Он похож сейчас на солнце, как никогда: раскалённый, горячий во всех смыслах и, главное, весь в жёлтом. Разве что штаны на нём бежевые. Ромео - чуть ниже, грациозный и ловкий, будто кошка. Валету кажется, что у его короля даже зрачки становятся узкими, а шоколадные глаза медленно светлеют, приобретая яркие золотые оттенки. Обычно Феликс, подхватывая возлюбленного под бёдра, с тихим смехом сажает его на подоконник-стол-кровать. В этот же раз всё по-другому. Феликс сидит на столе, с уже полностью расстёгнутой рубашкой, тяжело дышащий и путающийся пальцами в розовом вихре чужих кудрей. Ромео, с рубашкой, которая съехала ему на согнутые руки. Шёлк на теле приятно было ощущать всегда, но сейчас он только мешает. — Ох, всё хорошо, сладкий мой, это просто поцелуи, — а для Феликса поцелуи его короля сравнимы с солнечными ожогами на коже. Только если те чешутся и болят, касания мягких губ, в свою очередь, оставляют после себя приятный холодок и покалывание. — Я надеюсь… Мх… Сзади нет этого твоего… Подсвечника? — Феликс выгибает светлую бровь и растягивает губы в усмешке, кладя ладонь на затылок седьмого. Настал черёд кареглазого краснеть - его возлюбленный резко сделался таким раскрепощённым. — Это называется канделябр. Не переживай, я убрал его, солнышко. Не хочу, чтобы ты снова поранился, — чужие пальцы на подбородке и поцелуй в щёку расслабляют, а валет крепче обхватывает талию избранника. — В прошлый раз… Мне понравилось, что мы продолжили на кровати. Ты тогда так засуетился и напугался, — ухмыляется позитивный и краснеет сильнее, когда губы Ромео искривляет порочная улыбка. — Вот как… — король оголяет чужое правое плечо со шрамом и целует в него, прямо в белую полосу, неспешно проводя языком по «рисунку», как иногда романтик называл шрамы любимого. Феликс пытается встать со стола, но король прижимается своим пахом к его, и младший по масти садится обратно. Кареглазый хочет видеть остальные два шрама, но кто он такой, чтобы прерывать такие прекрасные прелюдия. Поэтому забирается на колени к своему валету, садится лицом к лицу и обвивает руками тонкую, но сильную шею. — Мне нравится, что ты терпишь и не сопротивляешься, — открыто заявляет Ромео, пока его солнце исследует вспотевшими ладонями его талию и спину. В прошлый раз Феликс дёргался, когда седьмой касался его шрамов. — Хах, точно… Извращенец ты… Опять будешь пялиться на мои шрамы… — как в бреду отвечает валет, утыкаясь в висок старшего по масти и весело хихикая. Ромео спускает рубашку с сильных плеч по таким же сильным рукам и ладонями вслепую находит шрам от канделябра, водя по нему пальцами. Он уже выучил наизусть месторасположение своего самого любимого рисунка на теле его солнца. — Тогда почему же ты не прогоняешь меня, свет очей моих? — Ради интереса спрашивает правитель Вероны. Феликс хлопнул глазами пару раз, отстранившись от виска, посмотрел на Ромео и наигранно замычал, изображая интерес. — Может, потому что я люблю тебя? Очень сильно люблю. И потому что бесполезно говорить тебе «нет». Ты всё равно будешь лезть и делать по-своему, — с доброй улыбкой острит светловолосый. Ромео смеётся вместе с любимым. Они одни в темной спальне короля Вероны, только где-то в углу горит небольшой ночник. — Хах, и я тебя люблю. Покажешь мне свои шрамы, милый? Блондин вдруг резко скидывает штаны, оставаясь в одном белье. Ромео гладит шрам на чужом бедре. Встаёт, обходит стол и, массируя чужие плечи, долго целует шрам на лопатках, водя по нему языком, иногда покусывая, потом снова обходит мебель, присаживается на колени перед валетом, целует чужое бедро, едва касаясь губами шрама, потом проводя рукой по нему и садится обратно на колени к своей половинке. Феликс, с чьего рта действия романтика срывали громкие стоны удовольствия, вдыхает опять ставший стылым воздух и закатывает глаза, по-больному улыбаясь. Он изучает дрожащими руками бёдра Ромео, тяжело дышит в нежную шею и целует-целует-целует его лицо, хихикая. Он знает, что розовый хотел бы ещё посмотреть на его шрамы. Но торопиться не стоит. Совсем не стоит. Не сейчас, когда его кожу обжигают солнечные лучи в виде поцелуев Ромео. Не сейчас, когда у него на коленях его король с пеленой на тёмных глазах. Поэт думает, что шрамы украшают его любимого. За каждым шрамом прячется своя история, пусть она абсурдная, случайная, это неважно. Феликс начинает думать, что даже гордится своими шрамами, как ими гордится Ромео. Особенно третьим - самым большим, на месте лопаток.