пять пропущенных под ребрами

      Итак, Минхо в дерьме.       Он понял это сразу же и в моменте, потому что реальность, сука, надвигалась на него неминуемо и бесповоротно. В прямом смысле.       Минхо в дерьме. Потому что его поставили на практику в пару с Хан Джисоном, этим без-пяти-минут-популярным-рэпером-и-самым-свэговым-парнем, который шел прямо на него через весь зал, улыбаясь так широко и приветливо, что захотелось вскрыться и избежать встречи лоб в лоб.       Потому что Минхо в душе не ебал, что ему с ним делать.       Фух. Окей. Ладно.       Допустим, Хан Джисон. Это не самый плохой вариант для танцевальной практики, какой ему мог выпасть, потому что Хенджину, прости господи, выпал Сынмин — вот тут уж действительно весомый повод вскрыться. И, судя по тому ебалу кирпичом и сгорбленной фигуре, которыми Хван Хенджин встречал своего напарника, тот был в одном малюсеньком шажочке от суицида.       Без обид, если что; Ким Сынмин — кайфовый парень, супер талантливый вокалист, легкий на подъем и приятный в общении человек.       (Но ультра-хуевый танцор. Потому что нельзя быть идеальным во всем, иначе это имба какая-то).       Минхо кинул взгляд в сторону и отыскал ярко-голубую макушку — свеже-выкрашенный Феликс весело чирикал с короткошпалой грудой мышц по имени, кажется, Со Чанбин, и умилительно сыпал россыпью веснушек по сморщенному в улыбке носу. Минхо хмыкнул: хоть кто-то доволен жеребьевкой.       — Привет еще раз, — Хан Джисон, ходячее распальцованное недоразумение, увешанное кучей колец на узловатых пальцах с выкрашенными в черный ногтями (на больших лак облупился; видимо, грызет от нервов), поправил лямку рюкзака, повешенного поверх желтого худи (зачем ему, господи иисусе, капюшон с шапкой в помещении?..), и улыбнулся еще шире, обнажая десны. — Рад, что я с тобой в паре. Ты классный.       — А я-то как рад, — сухо ответил Минхо, надеясь, что сарказм в его голосе слышен максимально отчетливо. Не то чтобы он не любил Хан Джисона, но рисковать своей итоговой оценкой ему ой как не хотелось. Но преподаватели, видимо, сговорились, потому что как иначе назвать этот цирк с конями под названием «поставь экзаменационный номер со студентом НЕ с хореографического направления» — Минхо не знал.       Вообще не представлял, зачем, как и нахуя.       — Вы должны привыкнуть работать с теми, у кого отсутствует элементарная база, — объяснял преподаватель, когда студенты-хореографы синхронно заныли, услышав задание, и наперебой начали объяснять, что это неправильно, не по правилам и вообще, а какого, собственно, хуя. — Если вы не можете объяснить базовые элементы, значит, не готовы. Продюсерское и вокальное отделения милостиво согласились помочь, поэтому, будьте добры, проявите уважение к людям, которые тратят свое время на вашу практику.       Ага. Двадцать раз.       Минхо еще раз просканировал то, с чем ему предстоит работать; отметил про себя полное отсутствие информации о комплекции Хан Джисона, потому что мешковатая одежда не позволяла угадать контуры тела даже примерно, как и сделать выводы о его физической подготовке; сделал в уме пометку, что Джисону придется выправлять осанку; заострил внимание на его щеках, которые были пухлыми и впалыми одновременно — очень сложные черты лица, если честно.       Что Минхо знал об этом парне?       Хан Джисон — третьекурсник с продюсерского. Громкий, выебистый и хохотливый рэпер, который любит устраивать свои мини-концерты в столовой, сидя за столом с Чаном (минховским соседом по комнате), той самой грудой мышц Чанбином и еще несколькими ребятами, имен которых Минхо не помнил. По совместительству — хороший друг Феликса, одногруппника Минхо, с которым, как тот надеялся, ему и придется ставить экзаменационный номер.       Хуй там плавал.       Джисон что-то ему увлеченно втирал, не заботясь о том, что собеседник его не слушает, жестикулировал и едва ли не подпрыгивал на месте. Хотя бы активный — и на том спасибо. Возможно, не свалится плашмя после часа тренировки.       — Так что? — Джисон вздернул брови, склоняясь ближе к Минхо в попытках привлечь внимание; даже голову вопросительно наклонил, заглядывая в глаза. — Когда начнем?       — Завтра, — ответил Минхо слишком грубо даже для собственного восприятия, поэтому, увидев поджатый подборок и заломленные в непонимании брови, поправился. — Если ты свободен. Сможешь после третьей пары?       — Ага, — тот просиял. — Деканат пообещал снять нас с некоторых занятий, чтобы мы могли помочь вам.       А. Так вот почему они так резво согласились впрячься в чужой проект. Удивительно.       Минхо достал из кармана телефон.       — Отлично, — он протянул телефон Джисону. — Забей свой номер на всякий случай.       — Хочешь познакомиться со мной поближе?       Минхо молча уставился на поигрывающего бровями Джисона. Тот, подождав реакции и не получив ничего, кроме взгляда «я тебе ебало закатаю в асфальт за такие шутки», поджал губы и уткнулся в телефон, быстро тапая пальцами по экрану. Вернул в руки и неловко помялся.       — Кинь мне поцелуйчик в какао-толк, чтобы контакт остался. Ну, — он помялся, потому что Минхо не поменялся в лице, — или эмодзи какашки…       — Ок.       Ок. Даже не окей.       Минхо очень старается быть контекстным.       У двери, через которую потихоньку утекают студенты, стоит понурый Хенджин и машет Минхо рукой. Кажется, он тоже договорился о первой тренировке с Сынмином и переваривает экзистенциальный ужас, потому что его напарника на горизонте не наблюдается, а перерыв между парами уже начался, и Минхо уже слышит нытье одногруппника, которое он обрушит на его тонкий слух, пока они будут стоять в очереди за кофе.       И все равно это более приятная перспектива, чем возможность продолжить парад тупых шуток от Хан Джисона.       Поэтому Минхо забирает у него телефон, на отъебись салютает и двигается навстречу обсасыванию темы «как я ненавижу нашу кРеАтИвНуЮ кафедру».

***

      — Я просто в ахуе, — Хенджин падает за стол и роняет голову на сложенные руки, и Феликс, подпрыгнувший на месте с ложкой йогурта во рту, вопросительно хлопает глазами, пока друг бубнит куда-то в рукав толстовки. — Я не знаю, как сдать этот ебучий экзамен.       — Все так плохо? — тот сочувственно уточняет, и Минхо усмехается. Потому что, ну, очевидно же. У него напарник — Ким Сынмин.       Хенджин хнычет.       — Он бревно, ребята, — надрывный вздох. — Он просто деревянный. Путает право и лево. Не понимает элементарного. Про растяжку я вообще молчу.       Феликс — ангел поднебесного светила — жмет губы в сочувствии, подсаживается ближе и кладет руку Хенджину на плечо, ободряюще сжимая. Типа, дружище, я с тобой, все будет в порядке.       Только все трое за столом понимают, что нихера не будет в порядке.       Минхо сосет латте через трубочку и чувствует, как его душеньку ласкает ехидство. Потому что одно дело — быть в дерьме в одиночку, и совсем другое — тонуть в говне целой командой.       Это утешает.       Хенджин решил не откладывать дела в долгий ящик и узнать, насколько глубоко он в жопе, сразу же, назначив тренировку первой парой. Сынмина правда отпустили с занятий по этике (максимально херовый и ненужный предмет; Минхо не может его винить в том, что он радостно побежал помогать хореографам, лишь бы сбежать с полуторачасовой экзекуции под руководством пятидесятилетней чопорной ЧСВ-шницы), но Хенджина неоспоримо жаль. Потому что этот номер — итоговая оценка на выпускном курсе.       Снова возникает большой вопрос к кафедре.       Их троица — Минхо, Хенджина и Феликса — изначально настраивалась на то, что они будут работать втроем. Даже со стилистикой определились в самом начале семестра, потому что из года в год выпускные курсы сдавали одно и то же: просто хорошо поставленный номер, в своем стиле и со своей хореографией. Преподаватели не участвовали в подготовке от слова совсем и видели результат только на просмотре, оценивая саму хорягу, технику и исполнение.       Минхо знал, что у них хорошая команда. Потому и не переживал.       Но ебучая кафедра решила подкинуть прикол.       Кстати, о приколах.       — Феликс, слушай, — Минхо прочищает горло, склоняясь над столом, и Феликс посасывает ложку, как эскимо на палочке, все еще придерживая Хенджина за плечо. — А Джисон, ну, он вообще насколько… танцующий?       Феликс задумывается на несколько долгих секунд, и Минхо, если честно, не уверен, что хочет знать ответ, но взвесив «за» и «против» приходит к выводу, что поинтересоваться у того, кто знает Джисона получше, чем он сам, вариант не такой уж и плохой.       Пока Феликс протяжно не вздыхает.       — Как тебе сказать… — Минхо стонет, зеркаля Хенджина и роняя голову на стол. — Нет, хен, там не все так плохо, — Феликс спохватывается и второй рукой хватает чужое плечо, разрываясь на два саппорта. — Он никогда не учился, но сам по себе он подвижный, даже пластичный в каком-то смысле…       — В каком?!       — Ну, он… энергичный…       Мда. Минхо все-таки жалеет, что спросил.       Правда, спросить — это не увидеть.       А увидеть Минхо боялся еще больше.       — Это пиздец, — подытоживает Хенджин со вздохом, и оказывается абсолютно прав.       Потому что, когда Минхо входит в репетиционный зал номер шесть — предварительно скинув локацию Джисону в чат сразу после эмодзи какашки, на которую ответили поцелуйчиком, — он видит своего напарника.       В ебаном трико.       И нет, не в таком, в котором обычно ходят дома. Не в спортивках с полосками по бокам.       В балетном, блять, трико.       — Что? — Джисон смущенно почесывает ладони, стоя в серых колготках, обтягивающих его тонкие ноги как вторая кожа, и, господи, он еще коленки вместе немного сводит. — Я не опоздал!       Минхо не может ничего другого, кроме как моргать.       — Это что?       — Что?       — Это.       Джисон моргает в ответ.       — Что — это?       Пиздец. Вот и поговорили.       — Джисон, — Минхо старается держаться — правда старается, — но все равно сжимает переносицу пальцами, чтобы не заорать матом. — Когда я говорил про тренировки, я не имел в виду то, что тебе нужно выряжаться как сраный балерун.       — Так это ведь танцевальная одежда! — Джисон разводит руки и вскидывает брови, и от этого всего Минхо совсем уж дурно, потому что так он стоит весь напоказ — в обтягивающей майке и в ебучем трико. И нет, проблема не в том, что Минхо предвзято относится к трико или типа того, да и сам Джисон не то чтобы урод, чтобы натягивать такие вещички, просто ситуация — сюр, вся, от и до.       Но Джисону мало. Поэтому он переходит в наступление.       — Эй, я специально спросил у Ликса, в чем лучше репетировать, и он сказал взять что-то из его одежды, я и подумал, что эта хрень…       — Трико.       — Эта хрень, — настаивает Джисон, хмуря брови, — удобная. Ну, тебе ведь нужно видеть, как работает мое тело, да? Чтобы я все сделал правильно и, блин, ну что ты так сразу…       Он мнется, пытаясь прикрыть себя руками — неосознанно, просто сжимается в плечах и складывает руки на животе, — и Минхо почти жаль, что он вспылил.       Потому что Джисон хочет как лучше.       Окей, да, Минхо раздражен. На ситуацию, на преподавателей, на риски провалить экзамен — но вины Джисона тут нет, верно? Парень, в общем-то, хороший, хоть и бывает громким и надоедливым. Зато, по рассказам самого Чана и Феликса, трудолюбивый. Внимательный к деталям. Работает с отдачей и не боится препятствий.       И эта эпопея со сраным номером — не его идея. Джисон сам, в общем-то, человек подневольный.       Минхо вздыхает.       — На, — он достает из рюкзака свои сменные шорты, справедливо посчитав, что сегодня у них будет иное предназначение, и кидает Джисону. Тот неловко подхватывает их, все равно роняя из рук на пол, и спешно подбирает. — Надень сверху, чтобы не отвлекаться.       — Не переживай, — тот фыркает, расправляя одежду. — У меня не будет эрекции.       Минхо позволяет себе закатить глаза.       Первые десять минут они посвящают разогреву. Минхо ставит с телефона плейлист, и весь процесс проходит в молчании — Джисон просто смотрит на Минхо через зеркало и повторяет его движения, стопорясь только тогда, когда тот усаживается на пол, широко разведя ноги почти до поперечного шпагата, и тянется в стороны.       — Это обязательно? — недоверчиво уточняет Джисон, и Минхо жмет плечами отрешенно.       — Нет, — он морщится от натяжения связок в паховой области. — Но мне нужно. Можешь пока… попрыгать, что ли.       — Попрыгать? Окей. Попрыгаю.       И он прыгает. Старательно, долго, до разрумяневшегося лица и растрепанных волос. Минхо тянется и позволяет себе рассмотреть его поподробнее.       Джисон, если честно, удивил.       Еще при первом взгляде на него — в обтягивающей майке и трико — Минхо понял, что за физическую форму он переживал зря. Джисон не толстяк и не додик. Он поджарый, подкаченный, и, если честно, может даже чу-у-уточку более сложенный, чем сам Минхо. Он прыгает — и вместе с ним прыгают его странные щеки — не толстые и не впалые — бицепсы и грудные мышцы.       И жопа.       Да. Жопа.       Она ритмично трясется при каждом прыжке и отвлекает. И не то чтобы Минхо не видел жоп в своей жизни — окей, кто лишает себя удовольствия залипнуть на хорошую задницу от нечего делать? — но просто… просто у Джисона она… хорошая.       Сильно хорошая.       — Можно уже хватит? — спрашивает он с отдышкой, когда останавливается и поворачивается в попытках отдышаться. — Я уже точно разогрелся.       — Вижу, — Минхо хмыкает, потому что и правда видит, что тот разогрелся — у парня весь лоб блестит от испарины. Он встает с кряхтением — ему можно, он выпускник хореографического факультета, у него все суставы разболтаны от вечных тренировок, — и отряхивает руки. — Окей, давай начнем с простого. Повторяй за мной, не пугайся, если не получится. Надо прощупать твой уровень.       Джисон кивает. Минхо переключает трек на что-то более спокойное.       Когда Минхо показывает движение, он смотрит на себя в зеркало — контролирует собственное тело. Он делает что-то совсем простенькое из тех первоначальных наметок, которые они накидали еще своей извечной танцевальной троицей, потому что надежда умирает последней — вдруг Джисон потянет контемп?       Судя по расширившимся испуганным глазам — Джисон не тянет контемп.       — Чувак, — он нервно посмеивается и чешет нос фалангой указательного пальца, — ты убить меня решил?       — Сложно? — Минхо останавливается и смотрит на Джисона. Тот смотрит в ответ — взглядом, который говорит в лоб: дорогой, я нихуя не понял, что ты только что мне сказал, у меня ай-кью ноль пять с половиной. Минхо чувствует наступающий на пятки кризис, но успокаивает себя простым осознанием: это только начало. Все хорошо. На подготовку у них почти целый семестр — у него еще есть шанс сделать из Джисона подобие танцора. Он тихо вздыхает. — Ладно, давай тогда начнем с базовой хореографии. Вставай в первую позицию. Нет, соедини пятки, не растопыривай. Нет, Джисон, пятки…       Пятки. Пятки. Пятки.       Господи, они бились над сраной позицией ног почти десять минут. Сначала Джисон пытался сам: неуклюже покачиваясь, старался соединить пятки и отвести носки в стороны, стоя в нелепом полуприсяде и размахивая руками для баланса. После четвертой попытки Минхо не выдержал и взял его за руки, чтобы у него была хоть какая-то опора. Подпихивал собственными ногами его носки, пытаясь одновременно удержать покачивающееся тело на месте и поставить его в правильное положение. Потом и вовсе положил его ладони себе на плечи, а руками направлял его торс, чтобы Джисон встал по прямой, а не в ебучую раскоряку.       Получилось. Господи, получилось.       — Ну, — Минхо аккуратно отходит, окидывая результаты оценивающим взглядом, пока Джисон сосредоточенно жмет губы и опасливо покачивается. Он кивает. — Приемлемо.       — Мне прям нужно так стоять?       — Это база, Джисон. Без нее в танцах делать нечего. Надо знать классические позиции рук и ног.       Джисон вздыхает.       — Ладно. А дальше?       — Дальше — вторая, — Минхо встает рядом с Джисоном и встречает его взгляд в зеркале. Показывает позицию, расставляя раскрытые ноги на ширину. Джисон повторяет — она получается почти сразу и куда проще. — Отлично. Ты молодец. Теперь — третья…       Третья и пятая позиции из всего набора самые сложные, если в общем рассуждать о сложности позиций, и Минхо терпеливо поправляет все джисоновы косяки. Их обоих не смущает тактильность — Минхо в силу специфики танцевального опыта, при котором прикосновения тел — обыденность, а Джисона просто не смущает. Он дает себя трогать, ставить и поправлять так спокойно, будто всю жизнь так делал.       — О, хен, — он удивленно вскидывает брови. — Почему мы сразу с этого не начали?       — С шестой? Потому что они идут по порядку.       — Но она самая легкая!       И правда, шестая позиция — это просто стоять, соединив ступни вместе. С этим справляются даже трехлетки. И Джисон справился, разгордившийся собой.       С Джисоном, оказывается, несложно общаться. Да, он болтливый, и да, задает кучу вопросов невпопад, легко отвлекается и путается в руках и ногах, но Минхо с удивлением ощущает комфорт. Его не раздражают ни эти странные дерганные движения, ни изломанные позиции рук и ног, ни кривые плие с оттопыренной назад жопой. Даже его дурацкие шуточки и хихиканье не раздражают — Минхо просто криво ухмыляется и шлепает его по руке, чтобы вернуться в рабочий процесс, и заново показывает, как правильно держать корпус.       — Держи спину, — он тычет пальцами ему точнехонько между позвонками и слышит шипение — да, острое нажатие в чувствительные точки удовольствия не доставляет, зато выпрямляет осанку моментально. Минхо отходит на шаг, оценивая позицию — Джисон стоит каменный, напряженный, неуклюже разведя руки во второй позиции и поджимая губы от непривычного положения тела — и удовлетворенно кивает. Смотрит на настенные часы. — Окей, на сегодня закончим.       — И все? — Джисон расслабляется и встряхивает затекшими ногами, смотря в глаза через отражение в зеркале. — А танцевать когда?       — Когда научишься азам. За час я показал тебе базовую базу, твоя задача — все это запомнить и привыкнуть. А я пока прогоню свою хорягу.       Джисон окает.       — А я могу посмотреть? — спрашивает он с чистым любопытством, и его фигура такая забавная — такой, вроде бы, мощный мальчик, в обтягивающем секси-прикиде, а мнется как тяночка, переступая с ноги на ногу и заламывая пальцы.       Минхо ставит с телефона трек, откладывает в сторону и ухмыляется ему со смешком.       — Можешь. Только не подавись.       Джисон слушается, отходит к стенке и усаживается на пол, обнимая согнутые колени. Минхо начинает танцевать.       На самом деле, контемп — это не то, что он прям любит. Минхо как-то больше по хип-хопу, ему нравится четкость и резкость движений, когда линии угловаты и обрывочны, а бит брызжет слюнявой агрессией. Когда можно не дожимать пальцами тягучую плавность и не размазывать амплитуду на несколько счетов, а резко обрывать ее грубой точкой.       Минхо нравится атаковать в танце.       Поэтому он раскачивается — не торопится, дает телу отойти от классической хореографии, привыкая к четкому биту, пружинит ногами и смотрит на себя в зеркало. На секунду кидает взгляд в угол, где сидит Джисон — тот смотрит с неприкрытым интересом, в каком-то смысле даже таращится и легонько покачивает головой в такт.       И вызывает желание покрасоваться.       Окей, Минхо знает свои сильные и слабые стороны. Знает, в чем он хорош, а в чем ему не хватает практики. И знает, что ему бывает некомфортно от пристального внимания со стороны.       Но сейчас ему хочется внимания. Хочется, чтобы от него ахуели.       Поэтому, как только в треке начинается мощный бит, бросает свое тело вперед.       Минхо не танцует что-то заготовленное — он просто двигается так, как хочется его телу. И он знает, что это главный его козырь. Потому что, когда дело доходит до заготовленной хореографии, он может немного сдуться, слишком заморачиваясь над правильным выполнением элементов, и поэтому теряет какую-то свою… харизму, что ли? Естественность?       Но какие могут быть правила в том, что изначально не поддается правилам?       На какое-то время он забывает о Джисоне. Ему в принципе кажется, что он в зале один, и танцует только с собой и для себя, для собственного удовольствия — так, как он любит. Когда можно не бояться накосячить, не думать об оценке преподавателя или о том, насколько его хореография разнообразна и содержит ли все необходимые элементы.       Когда можно просто расслабиться.       Когда он заканчивает — раньше окончания трека, потому что дверь в зал открывается, и в расщелину просовывается чужая растерянная макушка, ойкает в извинениях, столкнувшись с растерянным взглядом Минхо, сбито извиняется и прячется обратно, прикрывая дверь, — вздыхает, ссутуливая плечи. Подхватывает с пола телефон, ставит на паузу и вспоминает, что он, вообще-то, не один.       Где-то в зале сидит Джисон.       — Ну? — он находит его взглядом и хихикает, потому что Джисон сидит замерший, с открытым ртом и полностью ахуевший. Как Минхо и хотел. — Чего сидишь? Отдавай шорты, пора сворачиваться, в зал уже ломится очередь.       Джисон все еще не закрывает рот.       Минхо подхватывает с пола сумку, быстро выскальзывает из взмокшей на спине футболки и надевает сменную. Поворачивается к Джисону. Щелкает ему пальцами.       — Прием-прием, — усмехается по-доброму. — Переодевайся, пора освобождать зал.       Джисон моргает и — вау — наконец-то закрывает рот.       Ненадолго.       — Хен, — его голос звучит на порядок ниже, чем Минхо слышал, и удивляется, откуда в этом создании такая глубина тембра. — Ты меня, конечно, извини, если я сейчас скажу хуйню, но я скажу, можно?       — Попробуй.       — Окей, — он прочищает горло. — А какой херней мы занимались целый час, если могли заниматься вот этим?       — Чем? — смеется Минхо, потому что Джисон правда забавный. — Хопчиком?       — Я хер знает, как это называется, но да. Вот эти штуки, — он машет рукой в пространстве, очерчивая место, где танцевал Минхо, — которые ты делал. Почему ты ставил меня в стремные позы вместо того, чтобы учить вот этому?       Джисон смотрит открыто и доверчиво, но с вопросом и легким оттенком претензии. Минхо смотрит на него, склоняя голову, и тот жмет губы.       Забавно.       — Потому что, — Минхо со вздохом идет в другой угол, где лежат вещи Джисона, подхватывает его желтый худак, драные джинсы (дырок в них больше, чем самих джинс), и кидает в Джисона. Тот неловко их ловит, комкая, — эти стремные позы, — передразнивает, кривясь, и слышит со стороны фырканье, — база хореографии. Каким бы классным танцором ты ни был, если ты не знаешь матерь всей хоряги, ты — никто, и звать тебя никак. Тем более, — Джисон наконец-то переодевается, пока Минхо складывает футболку в спортивную сумку, — мы с ребятами планировали поставить контемп, а он — кровь и плоть классической хореографии. Хопчик — это так, развлекаловка.       — Это ахуительная развлекаловка! — возражает Джисон, стягивая с себя шорты и бросая их в ответ Минхо — тот ловит теплую и влажную вещь, немного морщит нос (чужой пот — не самая приятная штука), и укладывает комом, думая о том, что придется ставить стирку. Краем глаза замечает, как Джисон раздевается до трусов, мучаясь с прилипшим к ногам трико. И честно не смотрит. — Пожалуйста, хен, пообещай мне, что ты позанимаешься со мной хип-хопом. Хотя бы немножко.       — Осилишь классику — тогда позанимаюсь.       — Ультиматум?       — Конечно, — готовый и собранный Минхо вешает сумку на плечо и хмыкает, когда Джисон пролезает руками в толстовку и одергивает капюшон. — Мне нужно экзамен сдать, а не давать частные уроки хип-хопа.       — Боже, какая ты вредина… — Джисон закатывает глаза, подбирая с пола рюкзак и укладывая в него потную одежду. Но улыбается. — Хорошо, учитель, я буду прилежным учеником, и ты вознаградишь меня лучшими на свете уроками хип-хопа от лучшего в мире препода.       Минхо сглатывает в тот момент, когда Джисон заканчивает фразу улыбкой и взглядом глаза в глаза. И сам нелепо мнется. Минхо, в смысле. Не Джисон.       Потому что… ну… приятно. Приятно, когда тебя со стороны так высоко оценивают, что хотят у тебя чему-то научиться. Не потому что надо и пришлось.       Минхо решает не отвечать. Только показушно цокает языком — прячет то, как губы хотят расплыться в смущенной улыбке — и выходит из зала. Джисон семенит следом.       Они договариваются о следующем занятии через день в то же время и расходятся по своим делам. А когда проходит несколько минут, телефон Минхо вибрирует, и он останавливается посреди коридора, когда видит сообщение от Джисона.       Сообщение с коротким видео, где Минхо танцует.       И его сердце пропускает свой первый удар.

***

      Минхо начинает осознавать, что он в дерьме некоторого другого рода, когда ловит себя на том, что кидает взгляд в телефон с открытым какао-толком при каждом удобном случае. И это дерьмо ему не нравится.       Потому что, ну, чего это такое? Нахрен ему сдалось знать, писал ли ему что-то Джисон?       Да, писал. Один раз.       Минхо пересмотрел тот короткий видос со своим танцем раз пятьсот пять, и помимо того, что ему нравилось смотреть на себя танцующего, ему нравилось знать, что его просто сняли. Без просьбы, без надобности. Просто так. Потому что захотелось.       Минхо по какой-то херовой причине доставляет удовлетворение мысль, что где-то в телефоне Джисона есть тридцатичетырехсекундное видео с его танцем. И еще большее удовлетворение приносит мысль, что Джисон его пересматривает.       Минхо приходит к выводу, что это все херня. У него эго чешется. Ну, типа, окей, я такой классный танцор, что от меня не могут оторвать взгляд. Класс.       Поэтому успокаивается.       Единственное, что его напрягает — это Чан.       Чан лежит в кровати, развалившись с ноутбуком на пузе и в наушниках, когда Минхо возвращается в общагу поздно вечером после всех универских дел, и первое, что слышит вместо «привет», это:       — Что ты сделал с моим бедным ребенком?       Минхо немного пугается, потому что не сразу понимает, с каким ребенком и что именно он мог сделать; в тревоге перебирает все возможные места, где он мог пересечься с каким-нибудь ребенком в коммуникации. За десять секунд молчания, которые Чан все еще смотрит на него с доброй усмешкой, осознает, что Минхо не знает никаких, блять, детей, и что он готов дать Чану пизды вопреки его правилу уважительного отношения к почтенному возрасту.       И что Чан говорит о Джисоне.       — Ничего я с ним не делал, — Минхо фыркает и сбрасывает сумку на пол рядом с кроватью, влезая в тапки и стаскивая с себя футболку. Очень хочется в душ, немного позалипать в телефон и поспать, но ему еще готовить доклад на завтра по риторике. Жуткая нудятина, но что поделать. Поэтому подхватывает сменную футболку, сокрушенно смотрит на заготовленную в углу кровати кучу стирки и приходит к умозаключению, что стирка останется на завтра. — Уже нажаловался?       — А?       — На что он нажаловался?       — Он не жаловался, — вздыхает Чан и полностью снимает массивные наушники, укладывая их рядом, показывая, что весь внимание к разговору. Минхо кривится — он устал и болтать ему сейчас точно не хочется, пусть он и любит своего соседа и друга всей душой. Чан — типичный домашний Чан в черных шортах, черных носках и черной безрукавке, весь состоящий из черного в принципе, — пожимает плечами и смотрит не то с вопросом, не то с любопытством. — Он прожужжал мне про тебя все уши. Десять раз показал мне видос, как ты танцуешь…       — О боже…       — И без конца трещал, что ты научишь его двигаться так же. Так вот: что ты с ним сделал?       — Ничего, — Минхо вздыхает. — Позанимался с ним. А что не так?       — Да нет, ничего. Просто, — Чан заминается на секунду, — просто он такой… воодушевленный. Перевозбужденный какой-то.       Минхо смеется.       — Разве это не его обычное состояние? Ликс говорил, что Джисон — как он там выразился? А! — щелкает пальцами, — энергичный.       — Ну-у, да-а-а?.. — Чан чешет затылок, и Минхо как-то странно хочется услышать продолжение. Что-нибудь еще про его нового знакомого. Поэтому ждет, пока Чан дочешет свой затылок, будто это заставит шестеренки в его башке крутиться быстрее, и стоит на месте, сжимая в руках заготовленную чистую футболку. В конце концов Чан смотрит ему в глаза со сложным задумчивым выражением лица. — Ты знаешь, он просто такой — как бы сказать? — неоднозначный? Он точно энергичный парень, когда его что-то завлекает, но вот завлечь его чем-то новым — это сложный процесс. Он не особо интересуется чем-то помимо музыки.       — О, мне стоит радоваться? — Минхо ехидничает, и он знает, что Чан на это закатит глаза. Так и происходит. Это их эвридэй рутина. — Не благодари, что занимаюсь всесторонним развитием твоего ребенка. Мне с ним еще готовить экзаменационный номер. Я делаю это для себя.       — Кстати, об этом, — Чан подтягивается ближе к изголовью — располагает свое тело к беседе. — Что будешь ставить?       Минхо чувствует, что ехидная улыбка сползает с его лица, и хмурнеет.       Ну вот. Все настроение дразниться обрубили на корню.       Что он будет ставить. Ха. Если бы он сам знал.       — Без понятия, — вздыхает и чешет ухо, залипнув куда-то в чанову голую коленку. Внутри неприятно ковыряет неуверенность в себе и в собственных силах, потому что оторванным от привычного танцевального состава быть неприкольно и как-то прям одиноко. Ощущение такое, будто его кинули, хоть это и не так: будь их воля, они бы так и танцевали своей троицей, поставили бы классный контемп и получили заслуженные оценки. Они же в любимчиках ходят, им такое на троих сообразить как нехер делать.       Было.       Сейчас все по-другому. Сейчас они оторваны друг от друга, и каждый предоставлен сам себе.       Интересно, а Хенджин и Феликс тоже чувствуют себя такими потерянными? Или только Минхо испытывает дискомфорт от этой ситуации?       Минхо снова трет ухо и переводит растерянный взгляд на ждущего Чана.       — Мы хотели поставить контемп с Ликсом и Хенджином, даже концепцию придумали. Но… я, во-первых, сам такое не поставлю — в контемпе лучше всего шарит Хенджин, — а во-вторых, Джисон… он не потянет. Это слишком сложно.       Чан кивает. Он не шарит за хореографию, но за несколько лет жизни с танцором в одной комнате выучил основные понятия. Даже запомнил, что такое контемп. Поэтому сочувственно поджимает губы.       — Мне жаль.       Минхо отмахивается с цоканьем.       — Плевать. Выкручусь.       — Может, тебе нужна помощь? Ну, — Чан смеется, поймав на себе непонимающий взгляд, — с Хани. Если он будет плохо себя вести — могу подсобить. У меня есть кое-какие рычаги давления.       — Например?       — Например… — тянет задумчиво и окает. — Например, я могу запереть его с тобой в зале до тех пор, пока он не научится танцевать. Он, знаешь, человек-спичка: загорится и потухнет, загорится и потухнет… Ему нужна мотивация, чтобы не терять энергию.       Минхо закатывает глаза.       — Хен, — он смотрит красноречиво и надеется, что его взгляд выражает все, что он думает о своем друге. — Я справлюсь с неусидчивым третьекурсником.       Чан улыбается.       — Как скажешь. Но — если вдруг надо — говори. Я вставлю ему пиздюлей. Будет шелковым, обещаю.       Минхо хмыкает, когда Чан натягивает на себя наушники и возвращается в свой ноут, и уходит в душ подумать.       Итак, Джисон.

***

      При следующей встрече Джисон не выебывается — стоит в зале в обычных спортивках, обычной футболке и обычной кепке (Минхо все еще не понимает, нахуй ему кепка в помещении, но ему хотя бы идет). И Минхо честно старается не замечать собственного разочарования по поводу того, что в оверсайз шмотках не видно фигуры Джисона — она вся спрятана в огромных текучих складках с рукавами до самых локтей.       Даже жопа занавешана этим ебучим балахоном.       Может, оно и к лучшему.       Они продолжают ковыряться с классической базой. Разминаются, вспоминают позиции рук и ног, которые долбали все предыдущее занятие, под эстетично-пафосное звучание пианино из колонки прорабатывают плие и тандю, борются с кривой осанкой и хныканьем Джисона о том, что ему сложно держать колени втянутыми, а кисти мягкими, с этими полусогнутыми-полураслабленными пальцами балетной эстетики.       Минхо мог бы раздражаться на то, как Джисон капризно взвизгивал и дергался, когда ему тыкали между позвонков, или когда он в десятый раз путал позиции и снова ссутулил плечи.       Но почему-то не раздражался.       С Джисоном было… весело. Непринужденно. Несмотря на то, что это всего лишь вторая их неформальная встреча — раньше они пересекались, но только из-за Феликса, который хотел охватить всех и вся своей болтливостью и желанием передружить всех своих друзей, — неловкости не было.       С Джисоном было спокойно.       Они занимались час, и под конец тренировки, когда Джисон уже мог изобразить из себя что-то похожее на адажио, неумело вытягивая носки и поджимая губы от трясучки мышц в ногах, он вдруг спрашивает:       — Слушай, а ты сколько танцуешь?       Минхо, стоящий рядом в настоящем адажио, с идеально ровной ногой на весу, вытянутый по струнке и расслабленный в позиции рук и лица, смотрит на него через зеркало и хлопает глазами.       — В смысле?       — Ну, — Джисон опускает ногу, перетаптывается, чтобы избавиться от легкой судороги перенапряжения — Минхо понимает, что у него забились мышцы, но что поделать — и засовывает руки в карманы, превращаясь в того самого Джисона, которого он столько раз видел со стороны на протяжении нескольких лет. Минхо хмыкает про себя: не идет ему классика, хоть убей. — Ты ведь давно занимаешься? Еще до того, как поступил в универ?       — Конечно, — Минхо сам встает в расслабленную позу и зеркалится — руки засовывает в карманы спортивок. Поворачивается и смотрит. — Я танцую с шести лет.       — С шести?! — тот посмеивается, потому что у Джисона глаза округляются, он даже весь как-то вперед наклоняется, морщит лоб от приподнятых бровей. — Ты шутишь?! Это… сколько? — он задумчиво хмурится и перебирает пальцами в подсчетах. А потом таращится еще сильнее, когда калькулятор в его голове выдает число: — семнадцать лет?!       Минхо — почему-то — смущается.       — Ну, да. Почти все профессиональные танцоры начинают с детства, — он жмет плечами и трет носком полосы на ламинате, улыбаясь в пол. — Некоторые, конечно, и позже. Хенджин начал танцевать в пятнадцать, но он дьявол какой-то, на него равняться не стоит — даже я в ахуе, какая у него пластика, ну, природой данная. А так — да, — он дергает плечом, все еще не поднимая взгляд. — Детей отдают с малых лет — просто для саморазвития, чтобы занять чем-то. А для некоторых это становится призванием на всю жизнь.       Минхо замолкает, елозя ногами по гладкому полу — в носках по нему классно скользить, просто дурацкое действие, ни на чем не сосредоточенное, — и Джисон тоже молчит. И Минхо думает, что атмосфера какая-то странная, и он почему-то — почему, блин? — чувствует себя немножечко нервно, и это странно, потому что тема-то обычная.       Они же не секретиками тут делятся.       Он хочет как-то сбросить это напряжение, поэтому передергивает плечами и собирается предложить сворачиваться — переодеться и освободить зал, потому что его заранее предупредили, что после них будут заниматься первокурсники, — как слышит низкое, искреннее:       — Вау.       Минхо медленно поднимает глаза. Джисон смотрит в ответ, прямо, не моргая, без привычных дурашливых искр во взгляде.       — Это очень здорово, хен, — на хен Минхо снова неловко улыбается и смотрит в пол, смахивая ступней несуществующие пылинки на бежевом ламинате. А Джисон не договорил. — Серьезно, это потрясающе. То, что детский досуг превратился для тебя в дело всей жизни. Это действительно здорово.       — Да я как бы… — Минхо переминается с ноги на ногу, ругает себя за несобранность и странное поведение, пытается слепить осмысленный ответ — это тяжело, потому что мысли в мозгах носятся шариками из этой аркадной игры, где мячики летают и рикошетят о стенки, и он как дурачок паникующий пытается выловить хотя бы несколько, но хватает только те, что «блять», «ой» и «э-э». В итоге — отмахивает от себя все скопом, замирает в этой вакуумной пустоте и поднимает глаза со смущенной ухмылкой. — А сам-то?       — Что? — Джисон смеется, обнажая десны и щурясь. Забавно трет костяшкой пальца нос. — Я никогда не занимался, ты же видишь. Мой максимум — подрыгаться после пары стаканов соджу.       Минхо со смешком отмахивается. Вспоминает, что время не резиновое, когда дверь приоткрывается и тут же захлопывается обратно, а дальше слышатся приглушенные разговоры из коридора. Поэтому подхватывает в углу свои вещи, вылезает из едва ли влажной от разогрева футболки и спиной к залу переодевается.       — Нет, я про музыку. Ты же пишешь с Чаном, и ты на продюсерском, — Минхо вспоминает, сколько раз его несменяемый сосед по комнате убегал со своим ноутбуком из общаги со словами «я в студию, там Хани навалил красоты», и улыбается сам себе. Джисон из посторонних рассказов превратился в реального Джисона, который стоит с ним в одном зале. Это прикольно.       Он аккуратно сворачивает футболку и штаны в пакет — Джисон ковыряется с вещами сбоку, пихая комом все, что снял с себя, и Минхо самым краешком замечает его стройные поджарые ноги, как будто бы тонкие для такого размаха плеч. Думает, что странно думать о чужих ногах, поэтому продолжает:       — Для меня люди, которые могут что-то написать — музыку, стихи, ну, что-то такое, — это пришельцы. Я не понимаю, как это работает. Как это происходит? Когда ты начал? И как вообще пришел к этому?       Минхо застегивает молнию спортивной сумки — проверяет в карманах телефон, ключи и пропуск в общежитие, — и смотрит на Джисона. Тот на корточках борется с набитым рюкзаком, куда упорно не желают влезать мятые тетрадки, и раздраженно подпихивает их ладонью по самому краю раздувшейся от натуги ткани, добросовестно забив хуй на загнутый бумажный угол.       — Как писать начал? — рюкзак наконец-то поддается, и Джисон поднимается на ноги — в своем излюбленном желтом худи. Натягивает капюшон поверх кепки, зачесав волосы назад, и, не дожидаясь ответа, говорит: — Не знаю. Оно само как-то. Лет в четырнадцать.       Они выходят из зала — оба поспешно несколько раз кланяются группке перваков, перетаптывающихся в ожидании, — и идут по коридору. От перерыва между парами осталось семь минут — Минхо проверяет время на своих эпплвотчах, — и идут к развилке, где оба разбредутся по своим занятиям. Минхо морщится, вспоминая, что следующей парой у него стоит блядская риторика.       — Просто сел и написал?       Джисон кивает.       — Ага. Не помню точно, что это было. Наверное, какие-то сопливые любовные пиздострадания.       Минхо смеется. Пиздострадания.       — Что? — он усмехается беззлобно и пихает Джисона плечом. — Подружка бросила?       — Да нет. Одноклассник.       О.       Минхо затыкается ногой о пол, но подбирается мгновенно и идет рядом как ни в чем не бывало. Чекает мимику — вроде нормальная, не кринжовая, — и анализирует сказанное.       Одноклассник?       — Одноклассник? — переспрашивает вслух, стараясь сделать тембр максимально нейтральным.       Джисон отвечает спокойно, будто и дела никакого нет и он говорит не про себя.       — Одноклассник, — кивает снова. За поворотом показывается приближающаяся развилка у лестницы. — Я плохо помню, что произошло, но я был пиздецки влюблен, а он был пиздецки мудаком, который решил, что встрескавшийся в него пацан — это что-то вроде ручной собачки. Если чуть конкретнее, то там грустная история подросткового буллинга с перерывами на манипуляции. Типа, ой, Джисон, я не могу ответить на твои чувства, но ты мне дорог как друг, и я не хочу тебя терять, не мог бы ты сделать за меня сто тысяч докладов по истории и написать за меня контроху?       Джисон смеется, когда они доходят до лестницы, и смотрит на Минхо с улыбкой. Тот жмется.       Во-первых, произошел камингаут. Очень неожиданный и очень незапланированный. Минхо правда не знает, как правильно реагировать, и хохма в том, что он сам вроде предпочитает по мальчикам, однако тут немножко не про оценку чужой ориентации — тут про вываленное на него подноготное с явно травмирующим прошлым.       Во-вторых — Минхо мысленно дает себе леща — имя Хан Джисон в его голове подсвечивается огромным жирным шрифтом.       Он сглатывает.       Сглатывает, и прежде, чем успевает что-то ответить — хотя бы просто согласиться с тем, что тот прошлый одноклассник действительно мудак — Джисон улыбается ему, выставляет панибратский кулак — Минхо на автомате отбивает — кидает бодрое «удачи на риторике!» и упрыгивает вниз по лестнице.       Минхо сильно и напряженно думает.

***

      Когда через месяц Хенджин глупо улыбается в телефон, показывая видео, как Сынмин сосредоточенно и крайне неудачно репетирует коротенькую тренировочную связку, Минхо думает, что Джини странный — радоваться нулю прогресса и расхваливать кусок бревна.       А потом у него пиликает телефон, и он забывает и про Сынмина, и про Хенджина, и даже про то, что запнулся посреди ехидного «какая же ебучая ху…».       Потому что Джисон прислал ему демку.       Он торопливо копошится по карманам, достает кейс и вставляет наушники, игнорируя возмущенное «хен, блять!», потому что он ждал этого неделю.       Демку трека для экзаменационного проекта.       И похер, что Минхо все еще в душе не ебет, какую хорягу он будет ставить, в какой стилистике и какими силами.       Это демка Джисона. Все.       В ушах шипение поверх скомканного звука — это самые-самые первые наметки длиной в двадцать две секунды, просто кусочек инструментала с поверхностным мычанием, на скорую руку записанные то ли в комнате общаги, то ли в студии, оккупированной студентами продюсерского. Минхо спросит потом у него лично, потому что правда интересно — Минхо далек от всего, чем занимаются ребята-продюсеры, но Джисон терпеливо и даже с удовольствием посвящал его в детали саунд-продакшна на примере треков их «3рачи» с Чаном и Чанбином. И своих собственных тоже.       Минхо нравилось все это. То, что Джисон знакомит его со своим миром в то время, как Минхо его — со своим.       И так они знакомятся друг с другом.       Теперь их переписка выглядит как обычная переписка забавных таких друзей: там мемы, эмодзи, вот эти всякие «ахахаха» и «бляяяя», скрины, ссылки и селфаки.       Кстати. О селфаках.       Демка заканчивается и идет по кругу, а Минхо пролистывает переписку чуть выше и открывает последнее скинутое фото — Джисон похвастался новыми шортами для зала, сфоткавшись в примерочной. В какой-то момент их тренировки перешли на уровень «от теории к практике», и появилась та самая необходимость работать детально над рельефами. Свободные адидаски Джисону, бесспорно, идут — он такой вайбовый рэпер в них (Минхо улыбается), — но под ними нихрена не видно. Ни втянутых коленок, ни разворота бедра, ни напряжения икроножной мышцы.       Поэтому Джисон покупает шорты.       Он смеялся и шутил, что «хен, трико?», но Минхо зарядил ему в смеющийся живот, и тот согнулся, но хохотать гаденько не перестал.       Впрочем, как и сам Минхо.       Минхо смотрит на фото — на Джисона в примерочной, такого выпендрежного, с этим свэг-лицом, знаком «пис» с выкрашенными в черный ногтями и в белых шортах на тонких поджарых ногах, которые он пытается развести пошире на манер дэдди-боя, — слушает джисонову демку и улыбается. Сидит в столовой под боком надувшего губы Хенджина, в одиночестве пересматривающего видео, дергает пальцем по экрану в такт битам музыки — фотка подпрыгивает туда-обратно за пальцем, и Минхо сам себе негромко хихикает, что Джисон и тут смешно танцует, — и смотрит.       Слушает и смотрит. Джисона и на Джисона.       Джисон присылает несколько вопросительных знаков, потому что видит Минхо онлайн и не видит ответа, и тот закрывает фотку, тапает по экрану ответ, отправляет и откладывает телефон, закладывая лапшу в свой улыбающийся рот.       Он не знает, что будет ставить под эту музыку и какой она получится, но знает, что он хочет сделать это не один.       Он хочет сделать это с Джисоном.

***

      — Класс, — Чан горделиво качает головой в такт битам и поджимает подбородок, хмурясь от удовольствия и сосредоточенности. Джисон хвастливо щурится и облизывает губы, откидываясь на спинку и прочесывая волосы пальцами. Он сам доволен.       Минхо тоже понравилось.       Честно — он делал наугад. Прям совсем. И переживал, что выйдет херня или глупость, и его собственное восприятие скажет «чувак, че за херню ты замутил, удаляй и бросай продакшн, пока кто-нибудь не пострадал».       Но всем нравится. Даже Чан — перфекционист до мозга костей — не разнес в щепки. Только на паре моментов задумчиво смухортился и внес пару правок, где подкрутить и где убавить.       В общем, Джисон рад. Действительно рад.       Конечно, его собственное восприятие своей музыки было на первом месте, и нельзя сказать, что ему никогда не давали отрицательных оценок — бывало всякое; да и ладно, господи, чего вокруг да около ходить — подростковый фристайл про телок, бабки и статус под убогий минус, скаченный из интернета, вряд ли заслуживает чего-то большего, чем долгого красноречивого взгляда и бана на ютубе (об этом стыдно вспоминать, но Джисон благодарен тому пятнадцатилетнему Джисону, который переревел в подушку неудачи и продолжил писать такой же дерьмовый рэп про отсоси-мой-хуй-по-гланды, потому что это привело его к качественной звукозаписывающей студии, «3раче» и друзьям). Поэтому — да. Джисону демка понравилась.       А еще больше понравилось то, что она понравилась Минхо. Потому что он делал это для него. Для его хена-танцора.       Они об этом не договаривались. Просто на одной из тренировок, когда Джисон сдох физически и морально, и, махнув рукой — наконец-то, блять, заимев право сгорбить спину, — поплелся в дальний угол зала, чтобы развалиться, приложившись спиной к стене и вытянув перед собой подрагивающие ноги, он смотрел на то, как Минхо уткнулся в телефон и бесконечно долго крутил плейлист в поисках трека, под который мог сам потанцевать. Для удовольствия. Не для дела.       И никак не мог найти.       Минхо стоял к нему спиной, в пол-оборота, и Джисон хорошо видел его сведенную к переносице бровь, поджатые губы и раздраженно скролящий экран палец. Видел, как тот переносит вес тела на другое бедро со вздохом, потому что плейлист бездонный, а выбора — нихуя. Видел, как он в безнадеге вздернул уголок рта, когда так и не смог найти ничего подходящего и просто тыкнул первый попавшийся трек.       И решил, что хочет попробовать. Хочет попробовать написать для Минхо что-то такое, подо что ему захочется танцевать. Для себя. Не для экзамена.       И написал.       — Знаешь, — Чан задумчиво мычит и тоже откидывается на спинку стула, закапываясь пальцами в макушке, смотря в монитор перед собой, — это отличается от твоего стиля. Заметил?       — Он, вроде, менее агрессивный, — Джисон кивает. Да, он заметил. И это ему тоже нравится. Открывать в себе что-то новое — классно. — Ты об этом?       Чан тоже кивает.       — Ага. И такой, знаешь… Это же для Минхо, верно? Ну, он такой… — посмеивается неловко, потому что не знает, как правильно выразить мысль, — минховский. Не знаю, просто так чувствую. Я живу с ним три года, и это самое минховское, что я вообще слышал. Даже Минхо не звучит так по-минховски.       — Окей, — Джисон усмехается, — я расценю это как комплимент.       Чан поворачивает голову. Улыбается по-отечески.       — Это он и есть.       Когда Чан так смотрит — прямо и ничего не пряча, — Джисон всегда жмет губы и отворачивается, почесывая шею. Потому что принимать комплименты — это одно; ему часто их делают. Музыке, чувству юмора, шмоткам, внешности, вокалу и рэпу.       Другое дело — когда тебя не хвалят. Тебя видят.       Чан видит его всего, не насквозь, но будто бы на ладони. И будто бы знает больше, чем знает сам Джисон. И это не что бы неприятно — нет, совсем нет.       Это тепло. Джисон таким дорожит. Просто…       Просто Чан увидел что-то, чего не видит Джисон. И это заставляет задуматься.       — Слушай, — спрашивает он, поворачиваясь обратно — Чан уже занят какими-то своими делами в телефоне и не сканирует его внутреннее, и уверенности прибавляется. — А как тебе он вообще?       — Кто? — Чан не отлипает от телефона — с кем-то переписывается. — Минхо? Ну как — как? Он мой сосед по комнате и хороший друг. Классный парень, со своими странностями, конечно, но кто без них? Заботливый, хоть и ехидный весь как сволочь. Плюшевый такой, если серьезно говорить. Я когда болел, — Чан со вздохом откладывает телефон и сцепляет руки на животе, запрокинув голову, — меня херачила температура под тридцать девять, а мне надо было сдавать проект, и я работал в промежутках между вырубился-поел-вырубился…       — Это когда? — Джисон удивленно вскидывает брови, потому что знает Чана все свое обучение, но не помнит, чтобы того хоть раз так подкашивало, и Чан отмахивается:       — Да было дело. Это длилось пару дней, так что для социума я не пропадал. Короче, — он улыбается и вскидывает брови, смотря Джисону в глаза, — он каждый вечер готовил мне хэджангук. Прикинь?       Джисон моргает.       — Серьезно?       — Серьезно. Неделю запихивал в меня суп. Пару раз — в прямом смысле. С ложки.       Они молчат пару секунд, а потом Джисон прыскает. Потому что представлять, как кто-то кормит Чана с ложки — Чана, этого отца-всея-всего и я-щас-разберусь-со-всеми-твоими-проблемами-просто-скажи-кто-тебя-расстроил, — смешно.       И очень неожиданно.       Неожиданно, что это делал Минхо.       Не то чтобы Джисон считал его тем, кто не способен на такие заботливые поступки. Он просто… не знает его так хорошо.       Да, они часто видятся — как минимум дважды в неделю на репетициях и как максимум при феликсовых всплесках «я хочу тусить со всеми своими друзьями одновременно», — но Джисону и в голову не приходило, что Минхо может быть тем, кто будет готовить тебе супы во время болезни.       Он же выглядит вообще не так.       Джисон помнит их первую встречу, когда их, сборную солянку студентов с разных направлений, согнали в зал к хореографам, чтобы разбить на пары. Если честно, Джисон надеялся встать в пару с Феликсом — это было бы идеально по тому раскладу. Или с Хенджином на крайний случай (хотя там присутствовала вероятность поубивать друг друга, потому что оба достаточно своенравны и не любят уступать). А ему попался Ли Минхо.       Ли Минхо тогда выглядел как бегущая строчка «я-тебе-не-очень-рад-но-если-честно-я-вообще-тебе-не-рад-и-надеюсь-ты-это-видишь». Джисону не оставалось ничего другого, кроме как делать вид, что он долбится в глаза и не замечает ярко-искреннего пожелания пойти нахуй, потому что соблазн пропускать пары — господи прости, риторики — был слишком велик.       Он готов был потерпеть даже открытую неприязнь со стороны партнера.       Терпеть, правда, пришлось недолго. Уже на первой тренировке Минхо как будто бы оттаял. Ситуация с трико получилась реально комичной, хотя Джисон до сих пор не понимает, чем хену так невзлюбились эти блядские колготки (прикольная штука, но в них как-то все чешется). А чем больше они занимались, разговаривали и смеялись — тем больше Джисон понимал, что Минхо не был не рад ему. Хен был не рад ситуации в целом. Потому что, ну, объективно — это пиздец.       Танцоров поставили в очень непонятную ситуацию.       И предстала она в виде Джисона с продюсерского.       Но потом — потом все стало нормально. Даже лучше, чем просто нормально. Они поладили, сошлись характерами и кое-какими привычками — например, оба любили смотреть аниме в свободное время, сконнектились в любви к сашими и предпочитали переписки звонкам. Поэтому недавно впервые решили вместе отдохнуть в выходной и проваляться за ноутом и всякой херней из снэков в комнате Минхо и Чана, пока последний сидел рядом за столом и как обычно работал в наушниках над очередным проектом.       Было классно.       Именно после этого Джисон и решил, что Чан будет первым, кто услышит его демку. Взгляд со стороны всегда важен, потому что бывает и такое, что глаз замыливается и не видит откровенных опечаток, а Чан — это человек, который знает и самого Джисона, и самого Минхо.       Джисону нужен был этот мостик. Потому что к Минхо он хотел прийти подготовленным.       Он спалился случайно и на херне — просто обмолвился, что работает над новым треком, и ему надо, чтобы Минхо рассказал ему о своих любимых жанрах. Да, тупой косяк, Джисон признает. Да и Минхо догадливый.       Потому и терроризировал его всю неделю вопросами, когда Джисон закончит и скинет ему послушать.       Телефон Джисона пиликает — на экране высвечивается селфак с рыжим котом. Он тянет руку и читает сообщение.       И улыбается над коротким в среду в зале обкатаем.

***

      Когда Феликс снова загорается своим «эй, давайте все вместе потусим», Минхо не видит причин для отказа, хотя старательно перебирает свой недосписок важных дел, лениво листая их новый чат, куда одногруппник засунул аж восемь человек.       Закинуть стирку. Разобраться с блядским докладом по блядской риторике (они вообще занимаются на риторике чем-то помимо докладов?..). Перешнуровать тренировочные кроссы, потому что шнурки протерлись. Позвонить родителям. Убрать выстиранные вещи в шкаф.       В общем, дел много. Очень важных и неотложных.       Минхо пролистывает несколько десятков сообщений, которые успели выскочить в чате за несчастные десять минут, пока он был в душе, и останавливает палец на коротком чанбиновском, которое сообщает о том, что у них сегодня запланирован диджей-сет в негласном универском баре. Универском — потому что их общага практически оккупирует заведение своей наполненностью, ибо дешево, сердито и далеко ходить не надо — соседний квартал.       Точно. Чан что-то такое говорил на неделе. «3рача» сегодня ставит музыку.       Сначала Минхо хочет отказаться. Типа, сорян, ребята, сил ноль, настроение — пиздец, давайте без меня. А потом в его голове складываются детальки лего, и он вспоминает состав «3рачи». Вспоминает, что помимо его дражайшего соседа по комнате и этого смешного короткошпалого качка в «3рачу» входит еще один персонаж.       Который скидывает смешной стикер подмигивающего кота.       Причин для отказа больше не остается.       Ну, во-первых, окей, все-таки Чан. Минхо совсем в себе разочаруется как в друге и товарище, если пропустит тусовку, потому что для продюсерского и вокального направлений такие перфоманс-вылазки были чем-то вроде дополнительных очков. Потому что для дальнейшей карьеры тебе мало быть просто хорошим певцом или композитором. Учеба — это одно. Собственное продвижение — совсем другое.       Минхо не собирался бросать Чана на этом пути. Потому что Чан всегда был рядом с ним на его пути.       Поэтому Минхо кряхтит, но встает с кровати — он в комнате один, с влажными после душа волосами и сквозняком по голым ступням. Последний раз они с Чаном пересекались вчера утром — Минхо уходил на пары, а сосед только продрал глаза после четырехчасового сна (ебаный трудоголик), и уснул он раньше, чем тот вернулся домой (ебаный трудоголик [2]).       Ладно. Минхо гордится.       Чан умеет ставить цели и добиваться их.       В чат летят сообщения, ему в личку визжит Феликс кучей уведомлений, потому что он единственный, кто отмалчивался в группе — даже флегматичный Сынмин тыкнул палец вверх на сообщение с местом и временем встречи, — а Минхо похуистично выуживает с полки чистую футболку, штаны и носки. Думает.       Итак, Джисон.       Джисон будет ставить свой сет-лист в баре, и Минхо и раньше слышал его треки — те, которые выложены на открытых площадках. Про ту демку и говорить нечего, Минхо репитит ее в голове двадцать пять на восемь.       Но увидеть его за работой…       Минхо интересно.       Когда он приходит в бар, компания из его одногруппников, Сынмина и, кажется, Чонина — боже, как же у Феликса много знакомых… — облюбовала длинный стол у окна в самом углу. Народу не так уж и много, за грязной барной стойкой половина свободных мест.       Но он ищет не пустующие сидения.       «3рача» крутится на крохотной импровизированной сцене. Просто возвышение у дальней стены два на два метра, куда едва вмещается покосившийся стол — его ножкам веры никакой, но он стоит и, дай Бог, простоит до конца вечера, — диджейский пульт и Чанбин с Джисоном.       Что-то обсуждают, подкручивают, втыкают какие-то провода и со смехом спорят.       Джисон.       Он такой, какой всегда — в худаке с капюшоном поверх кепки (ну господи боже, полумрачное помещение и духота), с облупившимся лаком на узловатых пальцах, в рваных черных джинсах. Спрыгивает со сцены, садится на корточках у колонки и перетыкивает штекеры — Чанбин тычет пальцем, что-то громко говорит и крутит на пульте тумблер.       Минхо смотрит со стороны и чувствует себя не в своей тарелке. Потому что — а) он не понимает ничего из того, что они делают, б) он к такому не привык.       Минхо не то чтобы тусовщик. Точнее — он вообще не тусовщик.       Окей, нет, Минхо не считал себя занудой или чопорным ЧСВшником. Просто ему больше подходит другой вид отдыха: попить пива в тихом месте, поваляться за просмотром документалок про животных или ненавязчивым аниме, поболтать с кем-то о мелком и важном за прогулкой, когда вы бесцельно и неторопливо наматываете круги и потом спрашиваете друг друга, куда вы идете, и там дальше классическое «не знаю, я иду за тобой», а ты тоже без понятия.       Вот это — да. Это для Минхо.       В клубешники и бары Минхо попадал редко и большей частью случайно. То есть — не по своей прихоти. Потому что Хенджину там, например, всралось покрасоваться на танцполе, или Феликсу приспичит накидаться шотами по акции в честь закрытой сессии. В общем, инициатором жесткой тусни Минхо был всего пару раз. И то были не самые лучшие его времена.       Ох уж эти ваши блядские отношения.       В общем, какое-то время Минхо жмется посреди зала. Потом, когда к сцене подходит Чан и координирует своих подопечных — те заканчивают сраться и разбредаются на разные краешки пространства, и Джисон надевает наушники, крутит какие-то кнопочки и покачивает головой с нахмуренными бровями — его громко зовет Хенджин, и Минхо дергается, смотрит на него недовольно и мечтает скормить все содержимое салфетницы его громкому рту.       Да, у Минхо и правда дерьмовое настроение. И он имеет на него право.       Потому что прошло два месяца с начала семестра, а он нихера так и не придумал, что будет ставить на экзамен.       Ни одной ебаной толковой идеи.       Он проторчал в зале весь день, серьезно. Как пришел туда к девяти утра, так и вылез оттуда в шесть вечера — мыльный, мокрый и раздраженный. Джисон немного подкрутил демку и растянул по времени — вместо двадцати двух секунд она стала целых минута сорок шесть, и это все равно мало, потому что правило экзамена — перфоманс не менее двух с половиной. Чтобы раскрыться и показать преподам все свои лучшие элементы, которые только можно впихнуть в этот отрезок времени.       Минхо впихивал. Долго и упорно. Но нихера не выходило.       Чем больше он смотрел на себя в зеркало, хмурился своему отражению, в пол-силы прогоняя заученные ранее связки, тем больше он бесился. Потому что не то. Не ложилось. Не шло. Не получалось.       Минхо не чувствовал себя в пространстве. Не чувствовал себя комфортно.       Когда он слушал демку в первый раз, все казалось проще. Ему казалось, что он зайдет в зал, вывернет громкость на максимум — и движения пойдут сами как по маслу, потому что трек и правда хороший, Джисон постарался на славу, вопросов ноль.       Это Минхо не дотягивает.       Он не говорил ему, что хочет поставить номер под его трек. Думал, что скажет, когда сделает кое-какие наметки, чтобы не обосраться и не пугать Джисона неопределенностью, потому что сам Джисон, если честно, переживал не меньше Минхо. Он старался на репетициях, серьезно относился к тренировкам, все время спрашивал, все ли он правильно делает и хен, хуйня, я двигаюсь как инфузория туфелька, у меня не ноги, а ложно-ножки. И Минхо, в общем-то, частично был согласен. Про ложно-ножки. Потому что Джисон обладал удивительной способностью запинаться о пол.       Но это не раздражало. Джисон вообще не раздражал. Наоборот — успокаивал.       Он заходил к нему в зал, улыбаясь, скидывал рюкзак в свой привычный угол, выдавал что-то смешное — и Минхо окунался в теплое спокойствие. И нет, проблемы не забывались. Проблемы никуда не уходили.       Просто Минхо чувствовал, что он не один.       Они обсуждали это с Хенджином и Феликсом как-то вечером, когда вышли прогуляться и посидеть на лавочке в парке после занятий. Развалились на скамейке и рассказывали, как у кого дела. Хенджин снова показывал видео со смешной хорягой Сынмина, и Феликс басисто смеялся — бро, тебе пизда на экзамене, — и Хенджин только больше хохотал, жмурясь и запрокидывая голову, потому что он все прекрасно знал. Но — тоже — раздражения не испытывал.       Смирился, видимо.       Феликсу оказалось проще всего. Как ни странно, но Чанбин оказался на удивление пластичным, и его огромная масса — не недостаток, а преимущество, потому что Феликс остановил свой выбор на том же контемпе, а Чанбин отлично делает поддержки, чтобы танцор смог показать всю свою прыть и плавность в движении.       А Минхо так и не знает, что будет ставить. Единственное, что он знает наверняка — точно не контемп.       — Эй, — Минхо дергается, когда его обжигают дыханием в самое ухо, и разворачивается. Из-под козырька капюшона выглядывает улыбающееся лицо. — Старый дед все-таки вылез из кровати?       Минхо фыркает.       — Я передам твои слова Бан Чану. И он вкатит тебе пиздов. Потому что если я — дед, то он…       — Да он уже и так дал мне пиздов, — Джисон хихикает тихо и поправляет капюшон пальцами. Все еще улыбается. — Мы скоро начнем. Как будешь заказывать — возьми мне тоже чего-нибудь, ладно?       — Чего?       — Нибудь. На свой вкус. Коктейль или типа того. Я потом выпью.       Минхо думает секунду и уточняет:       — Сладенький?       Джисон игриво щурится.       — Ты тоже.       За столом разносится тихий свист. Минхо стреляет глазами в щурящегося Чонина и цокает языком.       — Вали на сцену, — он пихает хихикающего Джисона в плечо и показушно разворачивается к столу, утыкаясь взглядом в меню. Но потом снова поворачивает голову. Смотрит на Джисона. — Только попробуй опозориться — я с тебя три шкуры в зале сдеру.       Джисон смеется. Подмигивает и уходит обратно к сцене, где на него недовольно смотрит Чанбин с ворохом проводов в руках, и Минхо провожает его взглядом.       И очень пристально изучает барную карту.       Сначала он молчит. Ребята смеются, болтают по группкам, и не то чтобы Минхо не вписывается в тусовку, но залетать в чужой треп ресурсов нет, потому что мысли прошедшего дня все еще грызут его надоедливым неудовлетворением, типа, эй, Минхо, ты прожил день зря, нихуя не сделал, потратил кучу времени и — без обид — ты нулевой какой-то. Поэтому он молча уходит на бар, заказывает пару коктейлей с авторским составом и дрочными названиями (Джисону он взял что-то про лесных фей, просто потому что звучит красиво), и возвращается хмурый и сам в себе.       Пока его не дергает Сынмин.       — Дай попробовать, — он протягивает руку и придвигает к себе желтый минховский тропический коктейль, тянет через трубочку с хлюпом, и Минхо смотрит на это молча, потому что рот открывать чревато последствиями — сраться не хочется, а Сынмин буквально просит по ебучке. А тот причмокивает губами, облизывается и хмыкает довольно. — Вкусно. А дай другой. Это же для Хана?       Самый объективный из вариантов — просто пододвинуть к нему стекляшку, до краев наполненную зеленой жидкостью и колотым льдом. Сынмин пробует, морщится и пододвигает обратно.       — Пиздец как сладко, — он вытирает рот рукавом и просит у Феликса бутылку с водой. Не касаясь губами горлышка — хренов брюзга — отпивает, раздувает щеки, полощет рот и возвращает бутылку Феликсу, который вместе с Чонином увлеченно слушает треп Чана.       Минхо не комментирует. Но пробует зеленую блестящую жижу — и соглашается.       Сладко. Наверное, стоило взять Джисону что-то другое…       Его мозгоебалка не успевает разогнаться по этому поводу, потому что зал — наконец-то — наполняется битами, и публика приветствует это воем и ором. Особенно громко орет Феликс — грудным басом, хлопая в ладоши.       Минхо смотрит и пытается разгадать эти искры в его глазах. Потому что искры летят на сцену. К Чанбину за пультом.       Он хмыкает.       Сет выходит классный, и Минхо понимает, что его сосед по комнате и по совместительству старый друг на правильном пути. Он отлучается от пульта, оставляя управление на трирачевских, когда кто-то подходит поболтать с ним, похвалить, с кем-то выпить и обняться, и Минхо испытывает прилив маленькой доброй зависти и гордости.       Когда темп битов сменяется, становясь смутно знакомым и плавным, Минхо навостряет уши.       Он не слышал этот трек, но готов поклясться, что…       — Привет, — ему на ухо улыбаются, и Минхо совсем в этот вечер не успевает за своими мыслями, потому что резко оборачивается, а над ним снова — склонившийся Джисон. — Я вернулся.       — А пульт?       — Чанбин диджеит. Я хочу коктейль и танцевать.       Минхо выгибает брови, потому что Джисон пододвигает к себе зеленое нечто в высоком стакане, отпивает через трубочку — у него губы вытягиваются смешной куриной жопкой, а сам он довольно сглатывает — и отстраняется, выпрямляясь.       Дергая Минхо за футболку.       — Пойдем.       — Куда?       — Я же говорю — хочу танцевать. Пошли со мной.       Минхо хмыкает и встает следом. Идет за Джисоном в гущу толпы (куда бы в одиночку точно не пошел), цепляется за протянутую назад ладонь, когда ряд тел смыкается, и Минхо случайно пихают в бок, и Джисон выдергивает его на крохотный свободный клочок между движущимся хаотичным потоком.       — Твое? — Минхо кивает в воздух, в сторону пульта, когда они поворачиваются лицом к лицу, и оба лениво пританцовывают. Джисон, правда, более экспрессивен в движениях, и Минхо нравится, что они открытые и не заломанные.       Минхо нравится такой Джисон.       Джисон улыбается.       — Узнал? На прошлой неделе набросал, а Чан почистил. По-моему, вышла конфетка. Я хочу ее запихнуть в свою курсовую как дополнение.       — А мне не скинул, — Минхо показушно морщит подбородок, и Джисон щурится глазами в смехе, показывает свои десны в широкой улыбке.       И у Минхо — узловатые пальцы с облупившимся черным лаком на боку.       И второй пропущенный удар в груди.       И улыбка. Потому что:       — Я хотел, чтобы ты послушал ее вот так.       Вот так — думает Минхо — когда подползает на несколько сантиметров ближе, следуя за теплой рукой, покачиваясь в такт — вот так лучше, чем просто в наушниках где-то на скучной паре.       Вот так — когда Джисон прячет десны, улыбаясь одними губами и глазами, рядом, в музыке, толпе, смотря прямо и не прячась — гораздо лучше.       Джисон абсолютно прав.       И Минхо тоже дает своим рукам свободы. Потому что одна хочет на плечо, обтянутое тканью футболки. Другая — в воздух. Чтобы в бит. В такт.       Они танцуют. Минхо улыбается этому.       В зале это ощущалось по-другому. Общение, прикосновения. Они же танцевали вдвоем — за эти несколько месяцев у них было много тренировок, где они танцевали друг с другом. Минхо помогал Джисону двигаться, развивал его пластику, подсказывал движения — не просто показывал, а направлял. Вставал позади, клал руки на бедра и подталкивал в ритм. Поправлял ему плечи, спину, держал за руки, чтобы тот не упал во время поворотов.       Но сейчас — иначе.       Сейчас ему не нужно следить за осанкой Джисона, а Джисону не нужно следить за тем, как стоят его ноги.       Сейчас Минхо держит его плечо не потому, что его надо поправить и подсказать направление, а потому что он — с ним. Вдвоем. Сейчас.       Джисон держит его так же.       Сжимает пальцы, и они танцуют, улыбаются. У Джисона красивый трек — и красивый голос. Красивый вокал, и Минхо радостно смеется, когда он уходит в верхние ноты, и напряженно переживает, не сорвется ли крик до конца строчки.       Он знает, что нет. Но ожидание томительно.       Когда они возвращаются к столу, Минхо вдруг понимает, что ему не хочется отпускать джисонову руку, за которую он цеплялся по дороге сквозь толпу. Джисон и не отцепляет. Стоит, маленьким движением гладит большим пальцем его ладонь, пока обсуждает что-то рабочее с подошедшим Чанбином, а Минхо смотрит в зал и думает.       Я только что был там. Не один. С ним.       Вернуться не хочется. Но не хочется отпускать.       Приходится. Потому что Джисона зовут за пульт.       Он улыбается, встряхивает мелко его руку в своей руке — как будто обещание дает — улыбается, подхватывает со стола свою сладкую зеленую херню, дергается в пальцах и отпускает.       У Минхо сердце замирает, потому что Джисон поджимает губы извинительно и уходит. И почему-то Минхо кажется, что Джисон сейчас чуть глупость не сделал.       Чуть не поцеловал его в ладонь.       И Минхо садится за стол, трясясь сердцем, потому что — как? Зачем? Почему?       Откуда?       Не было же такого. Не было никаких смущенных улыбок, не было мелкой растомленной дрожи, не было тех искр в глазах, которые он заметил у Феликса, когда тот смотрел на Чанбина.       Или были?       Минхо не понимает. Он сидит рассеянный — уже не раздраженный и не злой, но потерянный в своих других мыслях, не грузных и давящих, но непонятных и каверзных, — вполуха слушает треп ребят за столом, вставляет шутки, над которыми охотно смеются и поддерживают, но все равно поглядывает через плечо. Туда. За диджейский пульт.       И отворачивается. Потому что ловит на себе ответный взгляд.       Минхо отпивает коктейль из трубочки, смотрит в стол, пытается не стучать сердцем в биты и понимает.       Он по уши в дерьме.

***

      Новый день не приносит облегчения. Зато приносит Джисона.       Он сваливается на Минхо пулеметной очередью сообщений, что он понял, как можно улучшить тот трек, который он для него писал, и Минхо — похмельный и опухший, лежащий в кровати и недовольный всем миром (в первую очередь — самим собой, потому что блять, ну Минхо, ну восемь шотов…) — смотрит на бесконечно всплывающие сообщения, где написано тупо по одному слову, и блин, Джисон, напиши ж ты ОДНИМ сообщением…       Но Минхо открывает переписку и терпеливо читает, пока телефон в ладони вибрирует каждые полторы секунды.       Шутка про вибратор.       Он плохо понимает, что ему пытается расписать Джисон, потому что там много непонятных терминов по типу «сэмпл», «бочка» и так далее, но общую суть Минхо все-таки улавливает.       Джисон пиздец как заряжен продолжить работу над треком. Потому что, как он сам выразился — в пяти сообщениях подряд, — он:       — я тебя понял. наконец-то понял. я сделаю так, чтобы трек звучал, как звучишь ты.       Третий пропущенный. Прям под ребра.       Минхо без понятия, как он звучит, но если Джисон говорит — значит, как-то ведь звучит, да?       Наверное, так и есть.       Так или иначе, жизнь похмельем не заканчивается.       У Минхо по планам учеба, тренировки и экзамены через пару месяцев, а еще головная боль, злость на себя за прокрастинацию, за то, что он не может собраться и сделать то, что от него требуется, за то, что у других уже едва ли не все готово, а у него и конь не валялся, а Джисон смотрит на него в зале такими широко раскрытыми глазами с тревогой и сожалением, и Минхо так гадко от этого, что он пинает ламинат, огрызается, и блять, ну почему?       Почему он просто не может успокоиться? Откуда такой, блять, комок всего?       Минхо не считал себя тревожным или сентиментальным. Восприимчивым — да. Ранимым — может быть. Но он не попадал в паутину своих же нервов настолько сильно, что у него буквально руки не поднимались для борьбы.       Хуже всего то, что это видят другие. В особенности — Джисон.       Он сидит с ним в зале, держит за руку, когда Минхо снова выключил музыку и лег на пол, спрятав лицо в сгибе локтя. Потому что сил нет ни на что смотреть. И очень стыдно от самого себя.       Джисон молчит. Держит за руку, сидя на корточках, потом кряхтит над чем-то, и Минхо чувствует — ложится рядом, потный, остывающий после прогона хореографии, которая Минхо опять не нравится.       — Эй, — шепчет он ему в плечо, и Минхо сглатывает. — О чем думаешь?       Хочется ответить, что думает Минхо только об одном — как он от себя устал. Но такое в час дня учебной среды не принято говорить.       Поэтому усмехается:       — Как думаешь, ты вытянешь контемп?       — Ты же не хотел контемп, — отвечает Джисон, и тон у него низкий и серьезный, как будто он хмурится. Минхо не видит, потому что прячется.       — Знаю, — вздыхает. — Но я больше ничего не могу придумать. А контемп, он, знаешь, как по накатанной. Тем более, мы с ребятами ставили, можем забрать оттуда кое-какие наметки и видоизм-       — Минхо.       Он дергается. Тепло у плеча пропадает. Минхо сдвигает руку, чтобы посмотреть на то, как Джисон на локте приподнимается и смотрит хмуро.       Хмурый Джисон. Это так непривычно.       — Не делай то, что не хочешь, просто потому что так надо. Это не тот случай, когда тебе нужно пересиливать себя во благо. Это же танец. Это то, чем ты занимаешься с детства. То, что любишь, — он щелкает Минхо по носу, и у Минхо даже сил нет отмахнуться. — Разве это правильно? Насиловать себя в таком личном?       Минхо вздыхает. Он не знает, что ответить.       А Джисон тоже не говорит. Просто смотрит какое-то время, улыбаясь как-то заискивающе, потом щелкает блокировкой на телефоне, чему-то мычит удовлетворенно и встает, подпихивая его ногой.       — Пошли.       Минхо не понимает.       — Куда?       — Отсюда подальше. Ты в этом зале весь как протухшая рыба.       — Сам ты протухшая рыба, — фыркает Минхо, но все равно поднимается на ноги и плетется к вещам, чтобы переодеться.       У них еще час арендованного времени для тренировок, но Джисон прав — это бесполезно. Минхо не знает, куда его потащит Джисон, но всяко лучше, чем безрезультатно самоуничтожаться.       Джисон выводит его из универа и ведет в кофейню. Покупает кофе, вкусные сладкие булочки с цветной посыпкой — себе розовую, Минхо зеленую, — и протягивает ему наушник.       Включает трек.       Булка застревает у Минхо в горле, потому что они сидят на диванчике в углу кофейни, с одной парой наушников на двоих, растекшиеся по сидению.       И Джисон берет его за руку под столом.       Четвертый пропущенный.       Минхо находит себя относительно быстро. Сжимает руку в ответ, ерзает, чтобы поудобнее устроиться и закрыть обзор с прохода на их переплетенные пальцы, и Джисон понимает намек — кладет их руки себе на бедро, подальше от чужих взглядов.       Краем глаза Минхо видит, как Джисон улыбается.       И слушает трек.       Минхо хочет домой и под одеяло, потому что, если он звучит так же, как и трек, который Джисон подкрутил и добавил сверху еще пятьдесят секунд (плюс куплет и растянутый ударный припев с вокалом почти на надрыве связок), то он хочет плакать.       Это слишком красиво. Минхо не такой.       Джисон ошибается.       Он хочет убрать руку и потереть нос — чтоб не всхлюпнуть — но тот сжимает пальцы крепче, откидывает голову на спинку дивана и смотрит.       Шепчет.       — Если хочешь плакать — плачь, — улыбается. — При мне. Я хочу это видеть.       А Минхо не моргает. Держится, потому что, конечно, мозгом поплыл, но помнит, что он в кофейне, на людях — ну, малолюдно, конечно, но несколько столиков занято, да и бариста за стойкой периодически в зал поглядывает — и держится на всех своих жиденьких моральных.       Их хватает ненадолго. Потому что взгляд у Джисона — ласковый и непоколебимый. И такие же мокрые глаза.       И слова — ласково-ранящие.       — Плачь, хен, — шмыгает тихо. — Тебе надо. Я побуду с тобой.       И Минхо не понимает, почему все вокруг расплывается. Думает, ну вот, мол, довел до обморока, а потом моргает — и все снова четкое. И мокрое.       Он плачет. И Джисон с влажными светящимися глазами.       Джисон гладит ему руку под столом, разворачивается на бок и придвигается ближе — хотя куда ближе-то, и так бедро к бедру. Но Джисон находит выход — закидывает на него ногу, носом жмется ему в толстовку на плече, и ебать в сраку он хотел и людей в кофейне, и тревожность Минхо по поводу них двоих как о личном, и то, что они оба не очень понимают, что делают.       Минхо тоже трахал все эти мысли.       Поэтому сам сжимает его руку, и, когда трек начинается с начала — репитом — тоже на бок поворачивается, рукой свободной придерживает Джисона за коленку, на себя плотнее закидывает и прячет лицо ему в волосы.       Прячутся вдвоем. Держась за руки.       Как два сопливых подростка, прогуливающих школу.       Минхо в этот момент атакуют мысли о том, а какого, собственно, хуя, но он так успешно их игнорирует, думая, что ему правда надо чуть-чуть поплакать, тем более, что Джисон ему все подходящие условия создал. Это все равно что приготовить ужин голодному и уставшему.       Кто Минхо такой, чтобы отказаться?       Тем более, когда он чувствует, что его плечо целуют через ткань толстовки.       Минхо совсем прибивает.       На пятом (или шестом) прослушивании становится легче. Он отлепляет голову, вытаскивает салфетку из салфетницы и трет нос. Джисон делает то же самое.       Смеется.       — Доволен? — Минхо хихикает скомканно, так же скомканно, как и салфетку мнет, и кидает ее на стол, а сам смотрит на Джисона. У того на башке черт знает что, потому что Минхо ему носом пропахал беспорядок, пока хныкал и корчился, и выглядит Джисон смешно, и пошутить бы, но как-то не до этого. Они только что пережили что-то очень странное и взаимное.       — А ты?       — Наверное, да.       — Как тебе трек?       — Смеешься? — Минхо пихает его под столом все еще сцепленными вспотевшими ладонями. — Я разнылся.       — Ну, — Джисон смеется, — вдруг это от того, что не понрав-… Ауч!       Минхо откидывается на спинку дивана, улыбается и смотрит в пол. Джисон делает так же, отпивает остатки кофе и смотрит в окно.       И медленно гладит пальцем.

***

      Еще месяц Минхо слушает этот трек на репите. Сначала — дома, в комнате общаги, сугубо наедине и перед сном, потому что не знает, чего от себя ожидать — то ли слез, то ли смеха. Потом решается и выходит с ним на прогулку. Потом смелеет до того, что включает его по дороге в универ.       В конце концов храбреет настолько, что запускает его с колонки в зале.       Трек становится полноценным и соответствующим условиям экзамена. Проходит по длине, не содержит нецензурной лексики (которой у Джисона в треках, если честно, многовато), а еще отлично сведен.       И Минхо уходит в зал. Один.       Сначала он просто смотрит в зеркало. Слушает, будто в первый раз, и смотрит в отражение, будто впервые себя видит.       Может, именно так его видит Джисон?       Но ведь он такой же, как и всегда. Ничего не меняется — Минхо поклясться может. Та же футболка — черная, оверсайз, — те же штаны — серые, свободные и дышащие. Те же волосы. Губы. Скулы. Тот же взг-       О.       Взгляд.       Минхо подходит к зеркалу, зачесывает волосы ладонью и смотрит. Бегает взглядом по своему лицу и хмурится.       Откуда это? Как?       Почему он такой… красивый?       Нет, Минхо всегда знал, что он неплох. Всегда знал, что люди в нем ценят черты лица — выразительные и четкие, «скульптурные», как ему когда-то сказал бывший. Одна девушка как-то призналась, что очень завидует, потому что:       — Тебя будто по ГОСТу делали. Как будто спросили всех жителей Земли, что для них красота, и на основании результатов тебя слепили.       И Минхо, вроде как, понимал, что он красив, но это было… привычным? То есть, ну, он же каждый день на себя в зеркало смотрит? Он умывается, ухаживает за кожей, чистит зубы. В витринах себя разглядывает. Любит делать селки и закидывать их в инстаграм сториз — когда особенно скучно становится (а это часто происходит).       Так какого хуя, Минхо? Что это за взгляд?       Почему ты смотришь так, будто влюблен?       Джисон — пугается Минхо, а потом присматривается, щурится и шепотом выдыхает.       Потому что не Джисон.       Потому что он сам.       Он влюблен в себя.       И это открытие настолько острое, настолько ошеломляющее, что даже признание — пусть перед самим собой, но все же — и это «Джисон» не так сильно бьет под дых. Оно приземляется неуклюже на мозг, но тот его не отвергает, просто прячет в себя с мыслью о том, что да, дорогой, мы разберемся с этим попозже, у нас задачка сейчас посложнее.       Минхо. Ты любишь себя?       Трек на фоне все еще играет, и Минхо вдруг кажется, что Джисон у него за спиной стоит и ждет ответа. Он даже оглядывается для спокойствия — никого нет. Да и откуда ему тут взяться? Минхо ведь не сказал ему, что идет в зал.       И почему же он тогда с ним?       Фух.       Тяжело.       Он еще раз прочесывает волосы — несколько раз для уверенности — и отходит. Делает пару кругов по залу для разминки, кидает взгляды в зеркало — он все еще там. Все такой же, как и был.       И все-таки — он себя не узнает. В хорошем смысле.       Когда дыхание начинает сбиваться, а ворот — липнуть к загривку, он шумно дышит и выходит на середину. Трек идет по кругу, и Минхо настолько его заслушал, что может по секундам сказать, где какая часть.       И его руки двигаются сами.       Подхватывают друг друга, ведут за собой тело. Роняют корпус, выгибают спину, вытягивают шею — Минхо без понятия, что именно он танцует, но он чувствует себя в этот момент таким сильным и правильным.       Он чувствует себя собой. И это так хорошо.       Он делает перерывы, потому что даже его прокаченной дыхалки не хватает на весь его запал, а запала много; он двигается и двигается, как заведенный, и вытанцовывает все, что сидело под слоем пыли и сомнений. Потому что правила. Потому что рамки.       Как, черт возьми, Джисон их разбил?       Он ведь их разбил — Минхо уверен. Он лежит на полу, запыхавшийся, потный, с трясущимися ногами, смотрит в зеркало, повернув голову вбок, раскинув ноги и руки пошире, потому что тело горит.       Минхо не понимает, что происходит. Он танцевал несколько часов подряд. Не помнит, что, и не помнит, как. Но тело не обманешь. Тело счастливо.       Сердце счастливо.       Поэтому он садится — с дикой одышкой, будто вот-вот выплюнет легкие, — сглатывает слюну, которой категорически не хватает, и ползет к телефону у зеркала.       Чтобы написать одно короткое сообщение.       — Джисон. Надо поговорить.

***

      Когда они разговаривают — в комнате у Джисона, потому что его сосед Чонин свалил по делам — то весь запал Минхо скукоживается и становится робким. Он хотел выдать информацию уверенно, мол, Джисон, так и так, я послушал, проникся.       В общем, будем танцевать под твой трек.       В итоге — вместо кошачьего разговора вышло какое-то невнятное кошачье мяуканье. И то — Джисону пришлось и это выжимать.       Они долго валялись в кровати Чонина (потому что на второй ярус кровати в джисонову постель было влом забираться), хихикали с каких-то дурацких обсуждений, и Минхо, пропуская свой пятый сердечный удар, дал сграбастать себя подмышку. Даже носом туда нырнул, чувствуя, как ему гладят спину под задравшейся футболкой.       Джисон принял это спокойно.       На тренировках Минхо пару раз чуть не дал заднюю, вплоть до того, что «нет, Джисон, нахер. Возьмем контемп», и Джисон хмуро поджимал губы и прикладывался тому ладонью по заднице с таким смаком, что выли оба.       Однако — это действовало. Не шлепки. Непоколебимость Джисона.       С горем пополам за месяц они поставили что-то, что можно было представлять на экзамене.       Минхо потел загривком и трясся в пальцах. Джисон их хватал и прижимал к своим щекам, все время повторяя «нет, ты справишься. я с тобой. мы оба справимся. я тоже боюсь, веришь?».       И Минхо верил. Потому что сам видел, как Джисон сухо сглатывал.       Они позвали Хенджина посмотреть репетиционный прогон. Хенджин долго молчал, потом почесал лоб и выдал что-то странное, по типу:       — Ну, да. Так и надо. Тебе это подходит, и Джисон справляется. Только… не знаю, как отнесутся к фристайлу. Ты же знаешь — комиссия…       Да. Это и был главный минховский страх.       Комиссия.       То, что он поставил им с Джисоном — вернее, они поставили, потому что Джисон, хоть и не был силен в хореографии, но старался подкидывать идеи, когда они стреляли в голову — нельзя отнести к какому-то одному направлению. Это не хоп, не контемп, не классика, не эрэнби, а… ну, хастл какой-то. И то — своеобразный.       Комиссия оценила это положительно.       Минхо ревел в раздевалке, пока Джисон собирал его вещи в рюкзак.       И долго-долго бормотал ему какую-то хнычущую ересь в подставленное плечо, пока его целовали в висок и массировали голову.       И целовал его сам, когда Джисон, сжавшись у него на кровати, рассказывал, что он очень боится отношений, что это не его, что ему так страшно, что он перестанет что-то чувствовать, потому что, ну, он — правда — человек-спичка: загорится и потухнет загорится и потухнет…       Такое уже было. Это неприятно. Это подло.       У Джисона тоже есть страхи. Много. Огромная неебическая гора.       И тот мудак из школы — тоже страх. Джисон — он ведь ведомый, как собачка, если заинтересуется. Он пошел за Минхо добровольно, но ему страшно, что все это будет повторением какого-то опыта, и что, ну, он готов открываться, это не проблема, но до определенного этапа, а потом…       — А потом — подумаем, — говорит Минхо, целуя его в зажмуренные веки, потому что Джисон не может смотреть в лицо своим страхам напрямую. — Да? Прям как с экзаменом. Ты же видел, я тоже пугливый и боялся. Но ты был рядом. И я буду рядом. И вдвоем у нас шансов справиться больше, чем по отдельности, верно? Я не буду тебя уговаривать, если ты не хочешь. Что бы ты не решил — это твое право. Я поддержу любой исход. Просто знай, что я готов бороться. Даже если будет страшно.       И Джисон решает. Не сразу. Совсем не сразу. Минхо не торопит, потому что понимает — нужно время и запас решимости.       Ему тоже нужно было время и решимость.       Но вот он, Джисон. Ходит с ним на вечерний сеанс в кино, держит за руку на последнем ряду. Отправляет ему хорни-фотки по ночам и шумно дышит в трубку, когда низким голосом спрашивает, дома ли Чан и может ли он прийти. И потягивается по утрам в кровати, еще больше вороша постель, пока Минхо уходит за кофе и бейглами на завтрак.       Вот он — Джисон. Рядом с ним.       Они оба не знают, насколько. Может, на полгода или несколько лет. Может, до той поры, пока они не погрязнут каждый в своих рабочих проектах, и «детские штаны станут малы».       Может, это будет длиться до кого-то нового. Может — до конца жизни.       Но они этого не знают. Они просто держат друг друга за руку, пока Чан помогает Джисону на студии свести новый трек, а Хенджин просит «навалить бита побольше», потому что для его сольного номера в дэнс-студии, куда он устроился, нужна агрессия, ибо концепт.       Им во многом бывает страшно. Им страшно впервые ссориться — по-настоящему, по-крупному, когда хочется вытолкать за дверь, заблокировать телефон, не видеть и не слышать. Им страшно делать первый совместный ремонт, потому что пристрастия к интерьеру у них кардинально разные, но компромисс находится спустя десяток разговоров. Им страшно, когда в родительском доме Джисона на Минхо смотрят мельком и как будто на неважное, потому что Минхо, наконец-то, понимает, откуда у него эта привычка прятаться в капюшоны и кепки, потому что Джисон, когда они возвращаются после знакомства, прячется в ванной и плачет над разбитыми надеждами, что с годами родители примут и поймут.       Это болезненная, но реальность. Не все в жизни происходит — сколько бы времени ты этому не давал.       Тем не менее — вот он, Джисон. Рядом.       Спустя год. Два. Три.       Минхо не знает, да они и не обговаривают это, но все равно надеется, что все-таки будет долго.       И если судьба позволит это — целовать Джисону щеку на ночь до конца своих дней — Минхо скажет ей большое спасибо. От всего сердца.       Потому что он любит Джисона.       И себя.