Zero

Минул год. Год, полный разбитых бокалов, беззвёздных небес и пробирающих до костей ветров. С воем эти ветра врывались через разинутые пасти окон в дом, перебирали страницы Его книг, целовали остервенело босые ступни, подхватывали и разбрасывали по углам что-то в самой душе. Это всегда заставляло задумываться. Разве осталось там что-то, чего ещё можно было коснуться? Когда Его не стало, Се Лянь ещё пытался по инерции двигаться вперёд: он приходил на работу, бесцветно улыбался Му Цину, слушал щебет Ши Цинсюаня, стучал по клавишам сначала так же быстро, как и прежде, а потом всё медленней и медленней… Ровные строки кода впервые расплылись перед глазами, кажется, на третий вечер. Закат тогда ровным мягким румянцем ложился на щёки, целовал их почти так же нежно, как мог только Он, и в тот момент обрывались все буквы, цифры… перед глазами лишь бледное в красном одеянии тело и чёрные перепачканные кровью волосы. В тот момент мелькнула до страшного глупая мысль об идеальном контрасте белоснежной кожи, чёрного пятна волос и багрянца одежды, а потом звон в ушах и… ничего. Глухой, ставший вдруг незнакомым голос вызвал скорую, этот же голос потом тихонько звал по имени того, кто больше никогда не отзовётся, и этот же голос полчаса назад попрощался с Му Цином и отказался от приглашения выпить вместе пива в тихом баре неподалёку. Может, стоило принять его? Хотя, какая теперь разница? Се Ляню уже давно стало наплевать. Если первые месяца три его то и дело ломал, стирал в порошок этот невыносимо тяжёлый груз утраты, то теперь… теперь собственное безразличие дробило изнутри кости. Будто зашитое под кожу дикое животное, оно скребло когтями, кусалось и выло, не способное вырваться наружу и покрыть рябью ту беспросветную глубь, в которую с каждым днём всё стремительней погружался Се Лянь. Может, эти прожекторы солнечных лучей задрожали бы и вместе с ними расшевелилось бы пламя над давно погасшими угольками хоть каких-то чувств, хоть каких-то эмоций… Но тщетно. Иногда безразличие перерастало в рациональность и тогда пальцы невольно тянулись к обжигающему холодом пистолету, тому самому, который отнял Его жизнь, и тогда казалось, что Его ледяная рука буквально только что обнимала веточками пальцев рукоять, собираясь спустить курок. Вернись тогда Се Лянь на десять минут раньше… «Так сложились обстоятельства. Однажды он всё равно сделал бы это», — твердил разум и отравленный горьким разочарованием Се Лянь тогда брал в руки бутылку крепкого, удостоив пистолет лишь пустым взглядом застекленевших глаз, и брал купленный взамен разбитому рокс, лишь бы заткнуть этот голос. А он шептал снова: «Ты был его последней надеждой, но был ты по-настоящему готов решать его проблемы? Не будь ты таким эгоистом, может, он нашёл бы иной выход?» Голос всегда твердил разное. Иногда о неизбежности его решения, иногда о правильности, а иногда вот так: винил во всём того, в чьей голове жил. От голоса всегда веяло каким-то особым глубинным холодом… И вот минул год. Возле урны с Его прахом появилась палочка благовоний, пыль с полки оказалась заботливо стёрта белой ворсистой тряпкой, а коврик перед этим когда-то стихийным алтарём впервые познакомился с веником. Се Ляню было стыдно. Стыдно за свою слабость, ведь именно она так ни разу и не позволила ему зайти в эту комнатку, за свою беспомощность перед судьбой и за своё безбрежное умопомрачительное спокойствие. Ему даже хватило наглости напевать под нос какой-то прилипчивый мотивчик, что прозвучал из телефона Хэ Сюаня, когда тот случайно включил видео в офисной столовой. Как же там пелось? Что-то про любовь и глаза… любовь и… А, к чёрту. — Ты приходил сюда хоть иногда? — ставший уже почти родным звенящий безразличием голос впервые с того дня раздался в этой комнате. — Почему ты… зачем ты бросил меня? Смех. Лающий жалкий смех, как разбивающееся прозрачными каплями стекло, как хрустящий по зиме снег, как шелестящие под ногами мертвеющие красные листья… Он ведь так любил осень. Почему тогда для своего конца Он не выбрал стылую серую зиму, пышущую никому не нужной жизнью весну или обморочно-жаркое лето? Почему омрачил своей смертью её? Красочную, прекрасную в своём великолепии осень. Се Лянь тоже любил её. До появления в его жизни этих разноцветных глаз, усталой кривой ухмылки и тонких веточек рук, он даже не думал, что какое-то время года могло быть лучше, а какое-то хуже… хотя, сейчас лучшим было то время года, когда в голове затихали мысли, а звериное рычание безразличности, одарив Се Ляня напоследок жалким скулежом, замолкало. Зеркаля ту самую отвратительно прекрасную ухмылку, Се Лянь убрал в кладовую веник, взял в руки полупустую бутылку коньяка и холодный металл пистолета. Его любимое время года никогда не наступит. Пока вздымается механически грудь, пока покорно ломит грудную клетку сердце, пока разум раз за разом возвращает его в тот вечер, заставляя осознавать, что стираются из памяти мелкие детали и замыливаются бросающие в дрожь образы. Было ли тогда на веточках Его пальцев кольцо с замысловатой гравировкой? Кто подарил Ему эту безделицу ещё тогда, в ранней юности? Этого Он так и не успел рассказать. Глоток опаляет горло сладковатым на послевкусии огнём. Эта ночь обещает быть пронзительно короткой.