О чём мечтают драконы

― Фурина, постой, ― он ловит её за ладонь, но в ту же секунду отпускает, отчего-то ощущая себя виноватым за этот жест. Словно покушается вновь на свободу этой девушки, и так уже сполна истосковавшейся по ней. ― Ты уже научилась пользоваться глазом бога? ― А, не волнуйся, твой маленький подарочек служит мне просто отлично, ― она и правда так спокойна и счастлива? Или это просто игра… снова. Нёвиллет не должен больше сомневаться в ней, нет, он и без того посмел судить ту, что пять сотен лет страдала за чужие грехи. Он должен доверять ей. ― А меч… ты овладела мечом? ― нет, дело не в недоверии. Нёвиллет просто чувствует, как рушится его мир, как он распадается, обваливается, пока она шагает прочь из дома, что так давно стал для них общим. Фурина улыбается. Всё же смотрит на него так нежно, как всегда смотрела, как умела только она одна. И вдруг выхватывает своё оружие из ножен, взмахивая им. Красиво, но так медленно, что Нёвиллет просто шагает назад, уворачиваясь от него без всякого труда. И снова она нападает, и снова красиво, театрально, но, увы, без всякого результата. Словно бы фехтование на сцене. Такое же яркое и броское, но совсем не применимое в жизни. ― Видишь, я кое-что умею! ― кажется, она всё же гордится собой, когда лезвие обволакивает энергия гидро. Да, неплохо. Пожалуй, неплохо. Правда всё еще так медленно, что Нёвиллета это даже забавляет вдруг. Перед ним всё ещё его Фурина. Да, теперь она не играет роль, теперь нет этих перегибов и театральщины в ссорах и хлопанье дверьми ― только живой блеск в глазах и игривость, которой она заражает его драконью кровь, заставляя ту быстрее бежать по венам. ― Ну же, мадмуазель Фурина, я ведь безоружен, ― усмехается, лишь иногда шагая из стороны в сторону, чтобы не пораниться о меч, скользящий мимо его головы. Девушка, кажется, устаёт всё больше, и потому защищаться так просто. Да уж, пятьсот лет исключительно бумажной работы и похода на театральные представления не подарили чудесную физическую форму. Хотя, отдать Фурине должное стоит, она действительно правильно фехтует и, может, смогла бы одолеть парочку слаймов или даже хиличурла. Но в мире, увы, есть существа намного опаснее. ― Победа! ― радостно вскрикивает она, когда колет прямо перед собой со всей силы, что в ней осталось, насквозь пронзая… воздух. Нёвиллет, стоявший там всего секунду назад, словно бы растворился, исчез в один момент, лишь сверкнув своими очаровательно красивыми глазами. ― Туше, мадмуазель, ― шёпот. Горячий настолько, что мурашки бегут по шее, и Фурина вздрагивает, да так, что пальцы разжимают рукоять. И, наверное, меч бы с грохотом рухнул на пол, но ладонь, прохладная и большая, подхватывает его, вкладывая обратно в руку Фурины. Нёвиллет иногда тоже игрался, она знала. На самом деле он был куда более весёлым, чем могло показаться. Или, может, такой он был с ней. В любом случае, он, хоть и фыркал, но иногда бегал за стащившей его бумаги Фуриной по собственному кабинету; иногда брызгал в неё водой, даже один раз накрыл целой волной, когда они гуляли вдоль моря (разумеется, он не признался, ссылаясь на вольность вод, но по этой удовлетворённой хитрости на дне его глаз всё было понятно). Нёвиллет был драконом, а драконы всё же существа куда более забавные, чем о них принято думать. Так что, если он расходился, всякое могло случиться. И такая близость не была им впервой, нет. Фурина спокойно могла хватать его за руки или обнимать иногда, виснуть на шее и просить донести её. Но сейчас, когда всё встало на свои места. Сейчас это казалось чем-то удивительным, чем-то смущающим. Чем-то намного большим, чем простая игра. ― Я боюсь отпускать тебя, ― вдруг произносит Нёвиллет, когда эта тишина становится такой густой, что даже шевелиться в ней сложно, и тело словно бы слушаться перестаёт, совсем уже не контролируя то, как вдруг жмётся Фурина к мужчине за спиной, впитывая ощущение его присутствия, от которого глаз бога на боку переливается и словно бы вибрирует, излучая гидро. ― Мне страшно дать тебе уйти. Фурина понимает это. Фурина видит волнение в его взгляде, в каждом его слове и действии. Нёвиллет так долго был рядом, что расстаться кажется чем-то безумным. Как же она будет без их чаепитий, без болтовни о делах и этих только их переглядок во время суда? Сможет ли она вообще? ― Я знаю, ― опускает руку с мечом, и ладонь Нёвиллета мягко проскальзывает по предплечью, пока наконец не обнимает, ближе прижимая к себе. ― Но, если я не уйду… Нёвиллет, я умру так скоро. Ещё восемьдесят лет, и это будет предел человека, предел моей настоящей жизни. У меня будут болеть суставы, я буду забывать людей, лица и дни, испортится зрение. Однажды я постарею, Нёвиллет. И пусть сейчас мне страшно, но я так хочу заполнить свою жизнь счастьем, заполнить её настоящими вспышками, восторгами и озарениями. Она поворачивается в его руках и так пронзительно смотрит, что драконье сердце щемит от нежности и тепла. Милая-милая Фурина, почему ты позволяешь себе так глубоко проникать в чужое сердце, так смело пускать там корни и так буйно овладевать мыслями? Да, еще пару дней назад он бы только посмеялся таким метаниями: какая проблема в близости между Архонтом и её самым верным юдексом, правой рукой и вечным спутником? О, народ был бы в искреннем восторге, если бы слух, что ходил уже столетиями, подтвердился. Но сейчас… сейчас перед ним, Великим драконьим лордом, обретшим свою полную силу, стоит смертная девушка, возложившая своё счастье на алтарь спасения народа. Так в праве ли он быть с ней рядом, если даже сами их узы родились из театрального представления, поставленного божеством? В праве ли он так обнимать её, в праве ли шептать, как боится отпускать, в праве ли… Её губы словно раскалённый песок для его кожи. Она тянется ближе, встаёт на носочки, придерживаясь за его сюртук, и целует так робко, словно бы в первый раз. Словно бы не было всех тех пяти сотен лет, словно бы он заново влюблён в юную прекрасную девушку. Словно бы его мадмуазель не считает, что он не имеет права так обнимать её талию. ― Нёвиллет, я мечтаю остаться с тобой, ― шепчет между поцелуями, и шёпот отражается от стен пустого дворца, всё больше наполняемого волнуемой гидро энергией. ― Мечтаю провести с тобой свою жизнь, ― она пахнет только раскрывшимся ромарином, что пробудился от капель воды. ― Мечтаю о том, о чём мечтают смертные девы, ― и это вдруг звучит так тоскливо, что он отрывается от её губ, глядя прямо в синие глаза. ― Но ты не смертный, Нёвиллет. Как могут мои простые мечты тягаться с твоими божественными? Да и моя смерть, старение ― я не хочу растерять всё, что имею, прямо на твоих глазах. Такая печальная, что сердце болит. Милая Фурина, что даже после окончания своего долга продолжает всё так же трепетать о чужих жизнях. Она не умеет думать о себе. Не умеет, потому что никогда не училась. С самого своего рождения, с той самой секунды, в которую была создана и проклята, Фурина знала лишь жертву, лишь полную отдачу, лишь чужое счастье и чужие улыбки. Готовая отдать всю себя, сердце себе вырвать, она сейчас дрожала от боли в его руках, готовясь вновь погрязнуть в одиночестве. ― Если бы ты видела мои мечты, mon amour, о, если бы ты только их видела, ― качает он головой, и его пальцы, длинные и всегда прохладные, забираются в её короткие теперь волосы, ласково перебирая их. ― Драконы не мечтают о золоте и власти, драконы не мечтают о принцессах ― драконы мечтают о тишине. О спокойствии, о доме, что стоит у самого моря, о смехе и семье, которую смогут защищать. Мы первые, кто населил этот мир, mon amour, мы помним, что такое настоящее счастье. ― Но… но как же моя смерть, ― шепчет, словно бы из последних сил. Она мечтает, она всем сердцем желает поддаться соблазну его касаний, его нежности, его теплоте, что струится по коже и пробирается внутрь всё глубже и глубже. ― Я не могу принести тебе эту боль. ― Я узнал кое-что, всего пару крохотных секретов госпожи Скирк. Я не хочу дарить твоему смертному телу вечную жизнь ― это станет пыткой. Но я подарю твоей поистине божественной душе новое перерождение, ― его голос похож на шум волн, и Фурина сдаётся, чувствуя, как рушится стена, которую она выстроила после того, как её страна погрузилассь в воду. ― Но… но ты теперь правитель Фонтейна, ты несешь ответственность за жителей. Разве могут тут сбыться твои мечты? ― «разве могут они сбыться со мной?» остаётся на её губах непроизнесённой фразой, что Нёвиллет сцеловывает так нежно и аккуратно, ласково гладя её затылок. ― Не беспокойся об этом, прошу, ― ладонь оказывается на щеке, и Нёвиллет касается кончика её носа своим, испытывая такой восторг, что не испытывал никогда в своей жизни. ― В моём договоре с Царицей есть этот пункт. И пусть её план кажется опасным, клянусь, нам с тобой он принесёт лишь спокойствие и счастье, я позаботился. ― И там будет дом, смех, семья? ― она верит ему? Да, так отчаянно, так искренне и так ― впервые ― открыто доверяет другому собственное сердце, собственные грёзы. ― Конечно, конечно будет. И мы с тобой отправимся в путешествие вновь. Ты покажешь мне все места, что сумела посетить, и мы посетим новые, а потом вернёмся сюда, на нашу родину, и время будет течь бесконечно долго и бесконечно счастливо. А пока я не смею задерживать тебя. Мадмуазель Фурина. Юная, цветущая, только вкушающая жизнь, что замерла для неё на пятьсот лет. Однажды, когда Царица воплотит всё то, о чём он узнал, его Фурина вёрнётся из своего одиночного путешествия. Вернётся другой. Может, морщинки засияют в уголках её глаз, может, чуть вытянется лицо или тело изменится, утратив блеск юности. Но он всё равно будет целовать её, всё равно будет прижимать к себе и думать, как она чудесна. Однажды мадмуазель станет мадам, мадам Нёвиллет, и он будет счастлив наконец-то раскрыть ей своё имя, что драконы сообщают лишь паре. Время будет течь и течь, и когда она пожелает, только когда пожелает, Нёвиллет подарит ей новое тело. Тело, где её душа, её поистине божественная воля обретут пристанище на долгие века. И он будет отцом, и супругом, и её chéri. И волны будут биться о берег прямо возле их дома. И барды будут петь на площадях, рассказывая людям, о чём всё же мечтают драконы.