Часть 1
13 ноября 2023 г., 16:40
И когда кто-нибудь вспоминал о войне, Он топил свою совесть в тяжелом вине... Юрий Шевчук, группа ДДТ
Своего коня Хэйхэ, своего верного друга, последнего боевого товарища Чжоу Цзышу оставил у коновязи рядом с аптекой Пэнлая. Тоска кольнула сердце: из скольких битв вывозил его Хэйхэ на своей рыжей спине, сколько раз помогал избежать лютой смерти, сколько раз согревал своим телом, когда беспутный хозяин лежал раненый! Чжоу Цзышу прижался к широкому лошадиному лбу. — Спасибо, старина. Я отпускаю тебя. Хэйхэ недовольно заржал. Он всегда так делал, когда хозяин и друг нёс чушь. Чжоу Цзышу угостил его яблоком, последний раз ощутил влажное дыхание и тепло лошадиных губ на своей руке… И едва увернулся. Хэйхэ чуть не слизнул личину записного пьянгучи, над которой Чжоу Цзышу трудился столь долго. Чума, война, голод, да ни одно великое бедствие не могло отменить того, что Хэйхэ был своенравным и упрямым засранцем, весь в уже почти бывшего хозяина. — Без баловства! — строго цыкнул Чжоу Цзышу. — Я оставляю тебя Бэйюаню. Служи ему верно, как мне. Хэйхе оскорбленно заржал, будто хозяин предложил ему совокупиться с ослицей. Или хуже, с черепахой. — Ну прости, — Чжоу Цзышу почувствовал себя бесконечно виноватым. — Я бы поручил тебя Баочунь, — Хэйхэ аж встрепенулся и затанцевал на месте, — но она не желает меня видеть. К тому же она теперь монахиня. Смирись и прими свою судьбу. И скажи спасибо, что я тебя на шкуродерню не сдал. Чжоу Цзышу развернулся, сделал шаг — и чуть не остался без волос. Из вредности, из одной только вредности и принципов Хэйхэ вытянул шею и устроил на хозяйской голове помесь пакли с мочалкой. Чжоу Цзышу ушел не оглядываясь, с каждым шагом всё больше увязая в отупении и пустоте. Из него будто вынули все кости, он только что не рассыпался на ходу, как двухнедельный смердящий труп. Да что и говорить, он сам себе напоминал то ли слизняка, то ли волка, который, чтобы вырваться из капкана, отгрыз себе лапу. Только прежде… прежде этот волк с белыми глазами и хищным сердцем заманивал в этот капкан других и смотрел, как они в мучениях гибли. Свобода, такая выстраданная, такая желанная, обернулась опустошением и ненавистью. Она могла бы испепелить к гулевой матери весь мир… будь у Чжоу Цзышу силы хоть что-то хотеть и делать. … Первое, что он сделал, когда оторвался от соглядатаев Тяньчуан — запутав след, купил тыкву-горлянку, и хорошенько, как старый пропойца, надрался. Надрался так, как никогда не надирался в жизни, как никогда не посмел бы, будучи братом императора, главой Тяньчуан и школы Четырех Сезонов, благородным мужем наконец! Чжоу Цзышу пил мерзейшее, кислое вино, как воду. Вино нещадно драло язык. Это он пока ещё чувствовал. Что же, всё в прошлом. Благородным его можно считать лишь по рождению, своих соучеников, всех до единого, он либо угробил, либо положил в гроб, что там ещё? Честь, совесть, долг перед предками, будущее? Один глупый мальчишка, средней бездарности художник, негодный поэтишка растранжирил всё! Чжоу Цзышу было тошно от себя. Пьяные лица рядом сплелись в один плоский ком, к горлу подступила тошнота, и он засмеялся. Хрипло, то ли как чахоточник, то ли как висельник, у которого лопнула веревка. На язык лезли темные, тяжёлые слова, но ныть при посторонних, жаловаться, значит терять… ха-ха, даже такое ничтожное, как у него есть, лицо! Гостиничная музыкантша со старенькой пипой заиграла немудреную песенку. Музыкантшу тут же ущипнули за грудь и задницу купеческие сынки, пришедшие в этот притон развлечься, и верно бы, оприходовали бы на столе… Оприходовали. Не вмешайся Чжоу Цзышу, которого почти не брало вино. Привычно скользящей походкой (глава Чжоу низко летает, говорила Баочунь, когда он привёл её любоваться на лёд) он подошёл к этим пащенкам и плеснул заводиле в лицо вина. — Смерти ищешь, отребье? Молодчики заорали испуганно. Они поняли, что сейчас их будут убивать. — Разве ищет смерти тот, — Чжоу Цзышу намеренно говорил грубо и развязно, — кто и так уже мертв? Вон отсюда! — Что?! Его попытались ударить скамейкой по голове. Зря. Чжоу Цзышу лишь перетек на шаг в сторону, а затем ладонью перебил горло нападавшему. Тот захлебнулся в крови. Бесславная, бесславная смерть. — Девушка не говорила, что вас хочет. Счёл он нужным пояснить этому сброду, а затем кинул музыкантше серебряный слиток. — Продолжай, красавица. А лучше — подыграй мне! Девчонка-музыкантша зарделась под толстым слоем белил. Она явно перенесла оспу, красавицей её не назвал бы никто и никогда, да и торговля собой для неё была делом привычным. Только когда-то юный Чжоу Цзышу считал, что насиловать нельзя никого. Ни девиц в цветочных лодках, ни мальчиков из жёлтых домов, ни военнопленных, ни детей врага, вообще никого. Как глупо. Война и насилие — это то, что люди творят с людьми. И то, что он творил во славу государя, да процарствует он тысячу лет и да сдохнет он как собака! Нельзя, нельзя так терять лицо! Ах, как смешно, как весело… какое из них? Он засмеялся каркающим, так не шедшему ему, благовоспитанному придворному, смехом. Девчонка шарахнулась, сбилась с ритма… и не сбежала. Умница. — Что сыграть, братец? — Что хочешь, но подбери мне мелодию к песенке о том, как нельзя совмещать в одном человеке ум, честность и преданность императору! А вы пейте, пейте! Девчонка робко заиграла. Она тряслась, как лист в бурю, но играла. Она единственная пережила ту ночь, потому что, само собой, Чжоу Цзышу попытались убить, а он, вот так беда, не выносил в людях и особенно в убийцах бездарности. Первый раз в жизни он убивал не с холодной головой, а с застилающим глаза бешенством. Утром он прошел по залитым кровью доскам, мимо отрубленных рук и ног, и отдал девчонке кошелек с серебром. — Это на выкуп. Купи себе добрый инструмент и научись прилично играть. Он ушел, не спросив её имени, по уши заляпанный в чужой кровище. В десятке ли от города он свалился в канаву, уставился в низкое серое небо и вновь засмеялся. А потом его вырвало. Чжоу Цзышу не выносил вида и запаха крови, и убивать старался чисто, и терпеть не мог мясников, устраивающих кровавую бойню, и сегодня им же и уподобился. Ну и пусть! Болел живот, печень и желудок рассказывали всё, что думают о хозяине. Чжоу Цзышу вновь приложился к своей горлянке. Он ждал, что к нему придут все те люди, которых он убил и погубил. Плохие, хорошие, красавицы, герои, злодеи, чужие шпионы, соперники уважаемого братца, отравители, святые… Вместо этого, едва провалившись в марево беспамятства, Чжоу Цзышу увидел городок на границе с Северной Чу и офицера Ле. Близился час его казни, на небе уже разгоралась багровая заря. Молодого Чжоу Цзышу поразили собранность и достоинство этого человека. Офицер Ле всем своим видом выражал спокойствие. Он долго писал письмо родителям, жене и сыну, а напоследок нарисовал на бумаге переплетённые ветви сосны и сливы. Тогда Чжоу Цзышу, всеми силами ненавидевший старого лиса Е Тяньжао — хранителя печати императора Цзяцина и первого интригана Поднебесной — понял, что война будет долгой. Подумав, он вытащил из своей седельной сумки флакон с ядом и удавку из белого шелка, которые возил для себя. Офицер Ле кончил писать и поклонился. — Передайте это письмо моим родным. Куда пройти? — Вы можете выбрать яд или петлю. Этот человек быстро ломает подъязычную кость, ваша смерть будет быстрой. Яд тоже хорош. Ваше тело останется целым. Офицер Ле молча отстранил его руку. Одна часть Чжоу Цзышу восхищалась чужим мужеством, другая бранилась, как храмовый рикша, а третья… третья жадно запоминала чужие выверенные движения и работу мышц чужого лица. Ему уже доводилось убивать и проводить казни, но впервые в жизни он видел такую спокойную отрешённость перед лицом неизбежного. Ни капли телесного ужаса, ни тени желания выжить и избежать смерти. Только полное принятие своей судьбы. Офицер Ле был в этот миг красив, как… как человек, переживший и проживший немыслимый опыт до конца. — Не стоит. Этот человек благодарит главу Чжоу за доброту, но он думает о своих родителях и сыне. Если государь узнает, что вы предложили мне чистую смерть без боли, то решит, что либо я стал вашим шпионом, и тем утратил честь, либо вашим любовником. Моему сыну семь, я не хочу, чтобы его убили или продали в рабство. — Чушь. Я не сплю с мужчинами. Тогда Чжоу Цзышу позабавила эта нелепость. Офицер Ле покачал головой, явно не веря. — Правда? Тогда я прошу не смотреть на меня столь влюбленным взглядом. Я старый вояка, а не великая красавица. Так где вставать? — У стены. Едва на востоке поднялось солнце, Чжоу Цзышу махнул своим лучникам белым платком. Офицер Ле погиб от первого же выстрела, попавшего в горло. Перед тем, как отправиться нагонять армию, Чжоу Цзышу велел хозяйке дома со всеми почестями похоронить чусца. — Так он же враг! Так бы и плюнула в рожу, а небесный столп отрезала! Пусть родится в следующей жизнью бабой или евнухом, большего этот мешок с дерьмом не заслуживает! В болото его и семенами риса рукава набью! Нечего здесь шляться! Старая дура, ну так что с крестьянки возьмёшь? Чжоу Цзышу ответил вежливо, но за его вежливостью стоял волчий оскал. — Был враг. Похороним по нашим обычаям, окажем почёт и уважение, сделаем табличку из персикового дерева — сделаем другом и союзником. Иначе встанет из могилы и перегрызёт тебе, бабушка, горло, а я потом язык отрежу. За измену и глупость. Лучше помолись, чтобы этот человек в следующем жизни родился на нашей земле и пошел служить государю! Сказал он и пришпорил коня. Тогда, как и много раз до этого, Чжоу Цзышу не обернулся. Теперь он смотрел на себя прежнего и лишь смеялся. Ох, и напыщенным же ослом он был! Даже не ослом, самодовольным дурнем! Какую чушь тогда нёс! Всё ради страны, ради брата, ради великой цели! … И где она, его цель? На плечо Чжоу Цзышу легла такая знакомая тяжёлая рука. — Я знаю, что вы мне скажете, — Чжоу Цзышу заговорил первым, нарушая тишину. — Я дурак, я плохой командир, дурной старший брат и глава школы. Сколько жизней, — с языка безжалостно срывался отборный яд, — принесено в жертву мёртвому богу и отдано псу под хвост. Вы вправе дать мне пощечину, учитель. Я это заслужил. Я подвёл вас, подвёл их всех! Пальцы на плече Чжоу Цзышу сжались сильнее. — Разве я хоть раз ударил тебя, Цзышу? Я даже ноги тебе не грозил переломать. Толку от чужого унижения и сломанных ног? Мне лишь жаль, что ты пошёл не по той дороге и сотворил всё это с собой. Ты доверился не тому человеку. Ты ослеп от любви и преданности. Это моя вина, я не научил тебя разбираться в людях. Ты и попался. Не мог не попасться. Как легко было поверить этому голосу, снять с себя хоть часть этой невыносимой, проклятой вины, невозможного стыда… Чжоу Цзышу не стал этого делать. — Я взрослый мужчина. — Ты редкостный упрямец! И гордец, где не надо! Учитель наконец развернул его к себе и Чжоу Цзышу увидел его прежнее, не истерзанное болезнью лицо мастера в полном рассвете сил. — Цзышу… Он опустил голову. Так всегда бывало, когда у него получалось выполнить с первого раза упражнение. — Не надо. Именно гордость и самоуважение он научился ломать в людях первым. Кто будет уважать себя в обмоченных штанах, или опоенным дурманом, или в постели с хорошеньким мальчиком, про которого даже не знает, что это мальчик? Человеческое тело, как и человеческое самоуважение, такое хрупкое, а граница…. Граница что у детей дракона, что у нищенки из серого подземелья проходит по коже. Ломать чужие границы оказалось просто. Как и терять свои, потому что, вот так незадача, и палач, и жертва испытывают одни и те же чувства. … Честнее, конечно, было бы отравиться или позволить себя сожрать толпе голодных мертвецов. Какой-то большой учёный две эпохи назад в знак траура по сестре так и сделал. Чжоу Цзышу решил, что должен жить и мучиться. — Ну и кому станет легче от твоих самобичеваний? Они все мертвы, а ты пока жив. Мертвые, в отличие от живых, невинны. У них нет выбора, они не могут измениться. — А я могу? Это прозвучало слишком задето. Чжоу Цзышу справедливо считал, что на нём клейма ставить негде, а учитель… учитель даже после смерти видел в нём хорошее. И относился не как к сосунку и недоумку, растранжиревшему всё, а как к любимому сыну. И вот это было невыносимее всего. — Если захочешь. Ты светлый и добрый мальчик, Цзышу. Какой это уже смех за сегодня… Неважно! Внутри что-то оборвалось, во рту растекся ненавистный вкус крови — Скорее недостойный мужчина и ублюдок… — Ты рожден в законном браке. — Светлый и добрый мальчик?! Да, от меня никому не было светло! Я никому не сделал добра. Что хорошего от меня останется в жизни? Нельзя иметь совесть и честь, и нельзя быть псом своего государя, нельзя быть таким чистоплюем, нельзя быть сыном драконицы и не влезть в борьбу за трон. Нельзя быть покорным родителям и верным стране. Учитель взял его под руку, посмотрел с сочувствием. — Пойдем. — Куда? — Посмотрим на неё. Туман рассеялся. Чжоу Цзышу стоял рядом с дворцовой беседкой у изогнутой воды. Солнце уже село, по обеим сторонам тропинок зажгли фонарики-драконы. В беседке уже сидел государь, солнце сияющее, надежда и опора страны, падаль гниющая вместе с императрицей и супругой Янь, день рождения которой отмечался сегодня. Чжоу Цзышу думал, что выразит добрые пожелания супруге Янь, которую, надо сказать, он не слишком любил за скандальный нрав, но его тут же взяли в оборот. — Цзышу, от того, что ты посидишь с нами одну стражу, ни Южная Вэй, ни Северная Чу не вломится в наши границы! Надо находить время и для отдыха, и для развлечений, и ты давно не общался с природой. Скажи спасибо, что я не заставляю тебя пить штрафную! — Как прикажет государь. — Упрямец! Вот женю я тебя на красивой варварке или на крокодиле, будешь знать. У Хэлянь И было в тот вечер замечательное настроение. Его жены понимающе переглянулись. Они месяцами не могли затащить мужа в постель и цапались не из-за детей, не из-за власти, а потому, что дохли в четырех стенах от тоски и скуки. — Зачем же на крокодиле? — спросила супруга Янь, когда Чжоу Цзышу сел. — В столице множество достойных и добродетельных девушек. Евнух Ао, прибыли ли мои родители и брат с сестрой? Если да, то проведите их. Министр Цинь с женой и детьми несколько задержались из-за трёх столкнувшихся у дворца карет. Поприветствовав императора и вручив дочери подарок, они сели у изгибов искусственного ручья, а Чжоу Цзышу впервые получил возможность увидеть родню супруги Янь столь близко. Мать и отец его разочаровали, как и слишком красивый, лощеный брат, а вот младшая сестра… Барышня Цинь Баочунь была подобающе одета и изящно причесана, её лицо и манеры не были лишены приятности, но Чжоу Цзышу показалось, что он видит гладкую фарфоровую куколку с нечитаемым лицом. Это ему до крайности не понравилось. Человеческие чувства, как и опыт, оставляют свои следы на телах и лицах. Достаточно лишь немного развить в себе наблюдательность, и ты поймёшь, что означают и напряжённые плечи, и слишком прямая спина, и будто закаменевшая челюсть… Потом поймёшь, что человеческое лицо и тело состоят из слабых, сильных, хрупких, текучих линий, которые складываются в определенный узор, могут проявлять истинный нрав человека, а могут скрывать его и обманывать людей. Похожего на быка здоровяка считают храбрецом и силачом, а тонкокостного музыканта с ямочками на щеках — вероломным, хотя в жизни один обожает цветы и котов, а второй колотит людей старым гуцинем, стоит ему услышать песни Южной Вэй. Самому Чжоу Цзышу и повезло, и не повезло одновременно. Ему достались тонко прорезанные, волевые черты и телосложение, которое подобало скорее распрекрасному принцу, чем душегубу на императорской службе. Лицо его, слишком широкоскулое по мнению любителей мужской красоты, умело многое вынести, и прощало хозяину все его перевоплощения, что в степняка, что в пьяницу, что в монаха. По привычке он принялся считывать лицо барышни Баочунь… И поразился тому, как не сочеталась хрупкая, изящная линия её лица с нравом, который она всеми силами пыталась скрыть. Принесли вино, фарфоровые чашки с ним пустили по воде. Первой из них доплыла до Чжоу Цзышу, ну так он сидел на самом стратегически выгодном месте. Обычно на таких вечерах полагалось самим слагать стихи, но супруга Янь сказала, что сегодня желает послушать творения старых мастеров, а того, кто посмеет заговорить о политике, она со всем почтением поколотит любимым веером, а потом и сосной. Чжоу Цзышу поднял чарку, а в голову почему-то полез Цао Чжи: Где-то в южной стране эта девушка скромно живет, И лицо у нее схоже с персиком нежным и сливой. Утром бродит она у Чанцзяна стремительных вод, А у берега Сян выбирает ночлег сиротливый. Только люди вокруг равнодушны к ее красоте, Для кого же тогда улыбаться открыто и ясно? А короткая жизнь приближается к горькой черте. Увядает краса — и она разрушенью подвластна. — Прекрасно! — Хэлянь сделал всем знак выпить. — Иногда я думаю, а есть ли в нашей величайшей в мире словесности стихи, где красавица не увядает или хотя бы не пьёт?! Он искренне веселился в тот хороший день. И кто бы мог представить, что через три месяца и Чжоу Цзышу, и весь двор окажется в положении лягушки, которую варят в молоке? Вторая чарка доплыла до барышни Баочунь, которая страшно смутилась. — Разве не в этом заключается печальное очарование вещей, государь? Моя очередь. Долго весна Медлила, не приходила. Нынешним утром Цветущую ветку увидел. Дрогнуло сердце: Вдруг не в начале цветенье, А на исходе, И это – последняя ветка? — И эта туда же! Может, вас поженить? И Чжоу Цзышу, и барышня Баочунь посмотрели друг на друга с ужасом. — Вы оба, что, шуток не понимаете? Цинь Ванъюй, прочти стихи, но не об увядании. Или будешь пить три штрафные. Пока Цинь Ванъюй обдумывал ответ, Чжоу Цзышу украдкой поднял чарку в честь барышни Баочунь. И ведь по виду не скажешь, что она так остроумна, однако обыграла же своё имя в стихе. Незаменимое качество для придворной подобная учтивость. Брату ее, известному взяточнику, к слову, этого таланта не отпустили: Голосами свирелей Наполнился красный дворец, Орхидеевый кубок Берет просвещенный мудрец. Благородством и славой Обилен сегодняшний пир, И такого веселья Вовеки не видывал мир. Вот же подхалим, наверняка рассчитывает на новую должность, да и к тому же… к тому же Чжоу Цзышу не понравился мимолётный собственнический взгляд, который Цинь Ванъюй бросил на барышню Баочунь. Та оцепенела, и Чжоу Цзышу решил, что это дело не просто дурно пахнет, оно воняет. — Прошу у государя прощения. Моя младшая дочь так стесняется… Госпожа Цинь всем своим видом выражала сплошное подобострастие. Вот эти бегающие глаза, остренький носик, тонкий голос… госпожа Цинь напоминала то ли мышь, то ли крысу, впрочем, очень хорошо и со вкусом одетую. Супруга Янь с трудом удерживала придворно-вежливое лицо, но, казалось, ещё миг, и она скажет вежливую гадость. Императрица Ляо улыбнулась уголками губ. — Я слышала, вторая молодая госпожа Цинь прекрасно танцует. В честь сестры я сочинила песню и хотела бы, чтобы государь разрешил мне позвать музыкантов. Цинь Баочунь поклонилась. Она всеми силами старалась запинать вспыхнувший страх. — Как будет угодно императрице, только, думаю, всё же не стоит танцевать в беседке. Пусть играют перед входом. По слову императрицы явилась наложница с гуцинем. Принесли больше фонарей, пока музыкантша готовилась, барышня Баочунь успела мельком просмотреть ноты и приняла позу поникшего в жару ириса. Наложница перебрала струны и запела красивым, полным возвышенной печали голосом: Осенние орхидеи И белоснежный ирис Растут густыми рядами Перед священным храмом. Барышня Баочунь совершенно преобразилась. Из её движений ушла скованность, она двигалась легко и свободно, и Чжоу Цзышу увидел, что эта девушка с хрупким, несколько неправильным личиком очень красива. А как она изумительно чувствовала музыку! Каждый её жест был отточен и осмыслен. Ярко-зеленые листья, Чаши цветов душистых, Плавают в теплых волнах Тонкого аромата. Музыка сменилась на более печальную, певица будто оплакивала старое, неутешное горе. Барышня Баочунь взмахнула руками, как лебедь крыльями. Даже не так, как лебедь, у которого обрезали маховые перья. У каждого человека Есть любимые дети, Мне же ты посылаешь Только печаль и горе. Императрица Ляо сидела с видом человека, который искренне наслаждается и чужим мастерством, и чужой красотой. Голос певицы повеселел и потеплел, но в нём все равно звенела льдинка печали. Много красавиц в храме, Но лишь одна внезапно Мне подарила нежный Луч любовного взгляда! При этих словах барышня Баочунь и впрямь посмотрела на Чжоу Цзышу из-за рукава. Она уже совершенно не думала о посторонних, о брате, о том, что на неё смотрят, о том, что её вообще не спросили, хочет ли она танцевать. Она просто отдавалась музыке, которую любила всем сердцем и в которой она могла быть собой. Да это не небожитель, это офицер Тяньчуан, сегодня здесь — завтра там, и не дай Вечное Небо пропустить день рождения тёщи! Не говоря ни слова, Приходишь ты, и уходишь, И улетаешь на ветре С флагом из туч прозрачных. Нету на свете скорби Большей, чем расставанье, Нету радости большей, Чем наша новая встреча! Чжоу Цзышу порадовался, что чарка давно выпита. Императрица Ляо и супруга Янь взглянули на присмиревшего Хэлянь И так, что стало понятно: сегодня это его величество будет смотреть на звезды. Ну и отлично. Пусть наконец у страны будет наследник! И пусть не делает вид, что не понял намёк про волосы! Которые, не выдержав быстроты танца, рассыпались по плечам и спине барышни Баочунь. Она ничуть не смутилась и продолжила танцевать со все большим упоением. Её мать сидела, скорбно поджав губы, брат только что не зевал. Отец… отец досадливо морщился на такую неловкость. О, если б нам с тобою Выкупаться в водоеме, Высушить волосы наши В пламенном блеске солнца! Еще и ярко-голубое платье было подобрано как нельзя лучше, в движении оно напоминало потоки воды, отчего барышня Баочунь казалась не земной девушкой, а феей весны. Как терпеливо жду я – Что же ты не приходишь? Снова встречаю вечер Звуками грустной песни. Ты неизменно должен Быть справедливым к людям. Закончила певица вполне себе кокетливо, вероятно, рассчитывая, что ей достанется внимание если не императора, то одной из его жен. Чжоу Цзышу мысленно хохотал: никто и никогда не пытался так красиво развести Хэлянь И на исполнение государственного долга. Барышня Баочунь выдохнула, но, заметив недовольство родителей, вновь закрылась. Чжоу Цзышу подал ей шпильку. — Вы уронили. Он ненавидел бывать на дворцовых торжествах, но в тот вечер они были хотя бы выносимы. После праздника Хэлянь И подозвал его. — Тебе ведь понравилась Баочунь? — Вторая молодая госпожа Цинь весьма талантлива. — Да и мои жёны очень любят её. Даю тебе год. — На что? Волоски на шее Чжоу Цзышу стали дыбом. Хэлянь И посмотрел на него с неудовольствием. — Сегодня ты скверно соображаешь, должно быть, устал. Я, как ты знаешь, ценю своих жён. Они много делают для меня и нашей страны, и я не хочу, чтобы Баожэй плакала. Её отец и брат проворовались. По всей строгости закона я должен их казнить, и я так и сделаю, но что делать с моей змеиной тёщей? А с Баочунь? Она точно не заслужила ни смерти, ни ублажать солдатню в борделе. Женись на ней, а когда женишься, то через месяц-другой… я подпишу указ. Чжоу Цзышу радовался, что давно овладел своим гневом. — Государь, могу ли я ознакомиться с бумагами по этому делу? Хэлянь И закатил глаза. — Ты точно хладнокровная лягушка! Я ему про барышню Баочунь, слово чести, будь она юношей, сам бы влюбился, а ты всё о службе и о службе! Разумеется, можешь. Вдруг предложишь чего дельного. Чжоу Цзышу занялся делом Цинь Ванъюя, ожидаемо его закопал, потому что вытащил шпионаж в пользу Северной Чу, торговлю мертвецами и таки историю о кровосмешении с попустительства матери и равнодушия отца. Он сдружился с барышней Баочунь, нашел с ней общий язык, почти посватался… Если бы Цинь Ванъюя не поймали за руку во время продажи ценных сведений чусскому послу. И отца, и сына Цинь посадили под стражу, а почтенная мать семейства, понимая, что это конец, разбила голову о стены темницы. И всё это на глазах у дочери. Баочунь сидела в его кабинете прямая и напряжённая, её спина ещё больше закаменела. Чжоу Цзышу распорядился отнести тело её матери в похоронный дом и как следует загримировать. — Ответьте мне, глава Чжоу, — Баочунь смотрела на картину с цветами сливы невидящим взором, — всё это было, чтобы через мою глупость добраться до отца и брата? Чжоу Цзышу пожалел, что не может налить ей вина. Именно вином он отпаивал своих офицеров после первого убийства. — Мои чувства и расположение к тебе были вполне искренними. Твой отец и твой брат сами себя закопали, ты здесь не при чём. — Ясно, — Баочунь сморщилась и неверяще посмотрела на обваренную руку. — Дайте мне верёвку или яд, и дело с концом. Его величество очень добр и наверняка позволит мне сохранить достоинство. Скажите сестре… ничего не говорите. Терпение Чжоу Цзышу с шипением лопнуло. — Его величество, — заговорил он убийственно вежливым голосом, — хочет, чтобы ты жила и была счастлива! Приди в себя! Честь твоих отца и брата не стоит твоей жизни, потому что у них нет ни долга, ни чести! Что это за отвратительная манера хороших людей брать на себя чужие долги?! Баочунь стала ещё более неподвижной. — Они… что будет с ними? Чжоу Цзышу раздражённо сжал виски. — Его величество не желает позорить супругу Янь, особенно после выкидыша. Положение твоей сестры останется прежним, потому что она выбрала своего мужа и государя. Однако… за шпионаж всё ещё положена смертная казнь. Твой отец и брат умерли быстро, безболезненно и до суда. Тебя готова удочерить и дать своё имя семья Гао. Это хороший выход, но я знаю лучший. — Какой? Теперь лицо Баочунь сделалось совсем безжизненным. — Ты потеряла тех, кто не был тебе ни отцом, ни братом. Но можешь обрести новую семью у нас. Я почел бы за честь, если бы ты пошла служить в Тяньчуан и стала моей женой. Ему наконец удалось пробить стену отчуждения. На почерневшее лицо Баочунь вернулись краски, она сначала засмеялась, а потом принялась хохотать как безумная, размазывая по щекам слёзы. — Вы знаете о моём прошлом и… вам плевать на чашки и чайник?! — Да, — Чжоу Цзышу помог ей успокоиться и всё же налил воды. — Ты ни в чём не виновата. Баочунь засмеялась ещё горше. — Нет, виновата. Я… — она со всей силы сжала столешницу, — я боялась, что брат пойдёт дальше, что, — тут в её словах прозвучала неприкрытая ненависть, — набьет мне брюхо своим ублюдком. Я… я написала в Тяньчуан письмо о нём и об отце, а сама обварила руку, чтобы… чтобы мать не догадалась. Это я их убила, глава Чжоу. Я и вы. Я преступница. Я заслуживаю смерти. Потрясающая работа, но что же Баочунь не пришла к нему раньше?! Вдвоем бы они что-нибудь придумали! Чжоу Цзышу решил пошутить. — Лучше иди ко мне на службу. Или за меня замуж. — Нет. Он поразился тому, сколь твердо и спокойно прозвучал отказ. — Эта женщина благодарит вас за заботу, но она пошла против тех, кто дал ей жизнь. А кроме того… Чжоу-гэгэ, я не могу быть женой или подчиненной того, кто их убил. Я хочу искупить своё преступление. Если его вообще можно искупить. Мытьё трупов, черная работа, самая суровая аскеза… Я готова ко всему. Будь у Чжоу Цзышу живое сердце, оно разбилось бы тогда второй раз в жизни. Остатки его надежд на счастье рухнули и умерли в тот день. По счастью, он был не пылким возлюбленным, а государственным служащим и скользкой хладнокровной тварью, умеющей принимать и чужое «нет», и поражение. Он видел, чего Баочунь стоило пойти против своих и всего того, из чего она была сделана. — Я передам твои слова его величеству. Спустя месяц Баочунь приняла постриг. Отныне её звали монахиня, а затем и настоятельница Хуалинь. Застенок сменился монастырским садом. Баочунь в сером монашеском платье перебирала чётки, но каким счастливым и спокойным было её лицо. Из движений пропала скованность и затравленность человека, которого шпыняют и бьют. Глаза её смотрели твердо и умно, она больше не боялась проявлять себя и точно стала другой, оставшись при этом прежней. Телесная маскировка, как называл её Чжоу Цзышу, навык лучших разведчиков и актеров, умевших перевоплощаться и в вельмож, и в разбойников. Вот только актёр перестраивается каждый вечер на представление, а Баочунь в медитациях, трудах и аскезе вырастила новую себя. — Жаль, у вас ничего не вышло, — учитель грустно улыбнулся. — Она была бы тебе хорошей женой и верным другом. — Или возненавидела бы меня, — припечатал Чжоу Цзышу. — Особенно если бы ей пришлось хоронить наших детей после моих провалов. Я причинил ей много зла и горя. — Но и добро ты тоже сделал. Как и тому мальчику. Над ними уже шумели горные сосны. Послышалось ржание и топот лошадей, камни на дороге мелко-мелко задрожали. Чжоу Цзышу знал, что сейчас увидит. Да Цинь почти не имела своего золота, со времён Цао Цао монета в Поднебесной чеканилась из бронзы или железа, и совсем редко из серебра. Все рудники принадлежали государству, что было ожидаемо. За подлинностью денег тщательно следило казначейство, и обычно эти люди хорошо работали, но… Но в этом году люди Чжоу Цзышу напали на след остатков сети Южной Вэй. Незадолго до наводнения на юге эти красавцы готовились к большой войне и наловчились изготавливать почти неотличимые от настоящих монеты. Ущерб казне был огромный, старший казначей чуть не вскрыл себе живот от позора. Чжоу Цзышу напоил старика до явления стражей Диюя, после чего четыре с лишним месяца искал все концы, потому что, вот ведь неожиданность, вражеские шпионы и диверсанты оказались не дураки: мало того что подчищали все хвосты, так ещё и убирали ненужных свидетелей. Сначала Чжоу Цзышу думал, что они с помощью взятки выкупают руду на казённых месторождениях, пока… пока не получил неопровержимые доказательства: кто-то с помощью подкупов и обманов заполучил себе богатую жилу, а для отвода глаз построил шахту по добыче угля. В тот день Чжоу Цзышу отчаянно торопился. Не хотел приехать и найти взорванный рудник, а внутри — несколько сотен обезображенных тел. С точки зрения закона, рабов в Да Цинь не было, но… Как быть с государственными преступниками? С каторжниками? С теми, кто продал себя или детей? Эти люди считались собственностью Сына Неба: они состояли на строгом учёте в дворцовых и министерских книгах и не подходили для целей дражайших соседей из-за строгой отчётности. Бродяги, беглые солдаты, да просто крестьяне из глухих приграничных деревень — дело иное. Чжоу Цзышу пришпорил Хэйхе. Они отчаянно не успевали, как вдруг…. Дуань Пэнцзюй, который недавно перешёл в Тяньчуан, заметил укрытый ветками лаз. — Это может быть западня! — А может быть способ сократить путь. Не проверим — не узнаем. Чжоу Цзышу спешился с коня и, прежде чем очертя голову ломануться в лаз, прикрыл рот и нос повязкой, а в глаза закапал особые защитные капли. Остальные последовали его примеру. Лаз оказался узкий и душный, его явно прорыли недавно. Чжоу Цзышу шёл легко и беззвучно, пусть и втянув голову в плечи, пока… пока не услышал лязг металла, звуки борьбы и удары плети. «Приготовиться!» — сделал он знак своим людям и выхватил меч. Вовремя. Они оказались в огромной подземной зале, где рослый надсмотрщик вместе с огромным и злым псом пытались убить мальчишку в лохмотьях. Мальчишка дрался хорошо, с расчётом и задором, но уже страшно вымотался и устал. Его товарищи остатками цепей пытались защититься от остальных охранников, но что такое десяток доходяг против ублюдков, которые едят три раза в день. Чуть поодаль за скалой лежало мертвое тело. Кто-то пробил этому рабу голову. Все это Чжоу Цзышу оценил одним взглядом. На него попыталась броситься похожая на свинью псина с оскаленной мордой и пеной на губах. Попыталась — и на том закончилась. Чжоу Цзышу снес ей голову, смахнул пылинку с наручей и гаркнул: — Ни с места! Вы окружены и арестованы. Сложить оружие! — Держи карман шире, — надсмотрщик наконец ударил мальчишку плетью, — ворона ты шипастая! Завязалась драка, которую проходимцы из Южной Вэй проиграли. Чжоу Цзышу велел всех связать, а после поднялся выше. Они всё же успели вовремя, и у рудничных доходяг появилась возможность вернуться домой. Оказалось, что давнишний мальчишка по имени Хань Ин спланировал и почти осуществил побег. — Ты подгадал его поразительно вовремя. На Чжоу Цзышу смотрели восхищенными глазами, а он мысленно прикрывал лицо рукавом, ну как барышня, нашел чем восхищаться, недоросль. — К концу дня вы все были бы покойники. Тебя предупредил кто? Мальчишка покачал головой. — Я… я услышал разговор старшего Ши. Ему… ему приказали за-зачистить здесь всё. Ну и, — он оглядел своих товарищей, — мы давно хотели. Лучше умереть на земле, чем жить вот так. — Понятно. Люди Чжоу Цзышу положили мертвого раба на носилки и прикрыли ему лицо. — Твоего товарища убили надсмотрщики, когда вас нашли? Мальчишка дернулся, будто его ударили. — Я сам. Брат Цзя был чахоточник. Он… он мешал нам идти и выдал нас кашлем. Потрясающе, а зачем тогда было брать с собой того, кто не вынесет тягот пути? — И как тебя, — подал голос Пэнцзюй, — дурня и деревенщину, занесло в эту выгребную яму? Ты же доверчивый, как теленок! — В армию хотел, — мальчишка скривился, у него отчаянно болело разодранное плечо, — в армии кормят, и спать можно до конца часа крысы. А к нам пришли вербовщики от Тяньчуан, сказали, что главе нужны верные и сильные люди. А вот это парень врал, Чжоу Цзышу видел по глазам и не мог не восхититься наглостью. Так использовать все обстоятельства себе на пользу. Мальчишка, безусловно, не отличался большим умом, но крестьянская хитрость и оборотистость были при нём. И явно знал, что ему надо. Этот точно не пропадёт. — А ты, дурак? Что, поверил, что нам нужны люди, неспособные читать и писать? Пэнцзюй задавал умные вопросы, но только мальчишка, решивший любой ценой попасть наверх, говорил то, что от него хотели услышать. Или он думал, что хотели. — Дурак. Только я хотел служить и принадлежать чему-то большему. Плохо жить только ради набитого брюха Чжоу Цзышу бы ему поверил, если бы мальчишка не пожирал его так жадно взглядом. Ох уж эти недоросли, сколько ему, лет семнадцать? — И ты будешь служить, — вымолвил он наконец, — ты в должной мере изворотлив, хитёр и умеешь планировать, чтобы мы тебя взяли, а кроме того, у тебя нет совести. В нашем деле она лишь помеха. Я принимаю твою службу. Но если ты через полгода не выучишь три тысячи иероглифов и не начнёшь попадать крысе в глаз, я велю всыпать тебе три тысячи палок. Мальчишка аж засветился весь. Чжоу Цзышу там и тогда думал, как бы извлечь из нового приобретения и влюбленного дурня наибольшую пользу, а заодно — как обтесать его побыстрее, Чжоу Цзышу здесь и сейчас хотел побиться лбом о стены пещеры. — Ты дал мальчишке новую жизнь. Это хорошо для бывшего крестьянина и раба. — Лучше бы я надрал ему уши и отправил к тётке в деревню! Мать Хань Ина, как он потом рассказал, сожрали во время голода вскоре после наводнения. — Ты судишь себя слишком строго. Это был его выбор. Учитель растворился в тумане. Чжоу Цзышу проснулся от того, что ему на лицо нагадил голубь. — Мерзкая ты птица. Сказал он беззлобно, подманил голубя себе на ладонь, ласково погладил его по сизой спине и свернул ему шею. Есть хотелось невыносимо, даром, что готовил он отвратно. Но голубь был всё же лучше кузнечиков и тараканов — однажды Чжоу Цзышу приходилось жрать и их. Наскоро отмывшись в ручье, Чжоу Цзышу посмотрел на свое даже сквозь маску опухшее лицо. Нет, так дело не пойдет. Так он обо что-нибудь убьется, прежде чем выйдет отпущенный срок и он научится снова дышать. Надо взяться за ум, и если уж совсем нельзя не творить зла, то допускать его хотя бы из жёсткой необходимости, а дражайший братец, его женщины, мужчины и государственность Да Цинь пусть катятся демонам в пасть! В ближайшей гостинице Чжоу Цзышу заказал себе лапши с мясом. У западной стены сидели школяры, которым вскоре предстояло сдать императорский экзамен. Они возбуждённо галдели и строили планы на жизнь. — Я хочу служить своей стране и нашему великому государю! — А я стать честным чиновником! — Я — великим учёным! — Сделаем Да Цинь вновь великой! Превратим хаос в порядок! Дурачье. Чжоу Цзышу развязно подошёл к их столу и зло осклабился. — Дурни! Выкиньте эту чушь из голову! Это государство — бордель для любителей пыток, а наш великий император — самая дорогая в нём шлюха! — Да как ты смеешь, пьянь! О! Сколько пыла! Сколько праведного гнева! — Я смею всё. Эта шлюха растратит все ваши деньги и таланты, сожрёт ваше сердце и печень, а после скажет, что так и было. Возделывайте, олухи, собственный сад, а если уж хотите так уж служить, прежде научитесь прилично врать, воровать и убивать, но сначала будьте честными с собой, не живите чужим умом. Всё, что написали Кун-цзы и Лао-цзы, годится лишь для того, чтобы подтереть этим задницу! У них были хорошие, открытые лица, у этих мальчишек, круглящиеся, наивные линии, розовые щёчки. — Да ты безумец! Убирайся, пока тебя не посадили в тюрьму и не снесли голову за оскорбление величества? Чжоу Цзышу смеялся так долго, что у него заболели зубы. — Хорошо, а кто посадит и снесёт? Мальчишки в ужасе сбежали от него, рассыпались, как орехи. Чжоу Цзышу ушёл. У него оставалось ещё три года, чтобы полюбоваться на красоту цветущих слив и проснувшейся ото сна земли, вобрать все краски лета и увидеть багрянец осенних клёнов, а затем.. Затем он умрет. Душу утащат демоны в Диюй и то-то им будет весело и шумно в ближайшие десять тысяч лет, а тело… тело накормит всё те же деревья, цветы и собак. Правда, этот кожаный мешок с костями, груда бесполезного мяса отравлена гвоздями, ну да ничего. Что-нибудь да вырастет. Пока следовало радоваться каждому дню и наслаждаться свободой, может, даже дойти до моря… Или увидеть ледяные горы. Да. Летом он так и сделает. Это хороший план. С чувством выполненного долга Чжоу Цзышу принялся кривляться и пьянствовать, нещадно измываясь над собой и всеми этими приличными людьми. Вино давало чувство блаженного забытья и обезболивало совесть, ту ещё кусачую тварь. Печень Чжоу Цзышу отчаянно ненавидела нерадивого хозяина, а он… Он вновь обретал способность смотреть и видеть, читать человеческие лица и придумывать, кого могла бы сыграть в его представлениях тетушка-зеленщица или продавец шелков. Никто его не замечал, не воспринимал всерьёз, и это было хорошо. Он же жадно впитывал в себя чужую речь и движения. Простые люди тем хороши, что не держат камня за пазухой, что их простота ни гуя не проста, и идёт не от глупости, а от цельности, от силы земли и ключевой воды. Они, эти люди, просто жили своей жизнью, а императора со всеми его интригами и двором воспринимали, как… как войну или чуму. И лица, их лица с широкими, плавными линиями, их лишённые лоска и придворной утонченности движения радовали основательностью и естественностью. Свобода могла быть такой, и Чжоу Цзышу учился пить её по капле, приучал себя к ней, как к опасному и редкому яду. Всё изменилось в один день. Он, жуткий пьяница, опустившийся бродяга, спал на солнышке, никого не трогал, а до него докопались трое. Круглощекий мальчик-пирожечек с хитростью на дне щенячьих глаз, третий сын Чжан Юйсиня, существо доброе до глупости и к жизни не приспособленное. Невоспитанная девчонка-служанка с кнутом, с мелкими и острыми чертами лица. И, наконец, её хозяин: щеголь с учтивыми речами и книжными манерами. Он нёс чушь, он смотрел на Чжоу Цзышу так, словно хотел трахнуть (вот наглец, никакого уважения к смертельно больному), он стрелял глазами из-под веера, в общем, вёл себя, как хлыщ из романчиков вроде «Подстилки из плоти». У Чжоу Цзышу засосало под ложечкой, а его следовательская чуйка, которую он, как и совесть, всё никак не мог пропить, орала в голос. Здесь явно было что-то нечисто. И понятно что. Вэнь Кэсин, так звали щеголя, пускал пыль в глаза, только его тело, его манера двигаться так, словно он отовсюду ждал удара, выдавала его с головой. Так не двигаются прожигатели жизни, единственные и избалованные сыновья богатых горожан и помещиков. Так один из братьев Чжоу Цзышу вел себя в логове скорпионов под прикрытием. Как разведчик в тылу врага. Он отлично маскировался. Только это не спасло его от смерти. Или, если угодно, вел себя Вэнь Кэсин как зверь, решивший поохотиться на глупую двуногую дичь. А не приманка ли девчонка? Чжоу Цзышу мысленно дал себе пинка. «Я об этом пожалею», — сказал он себе и пошёл договариваться с лодочником о перевозке к усадьбе Чжан Юйсиня. Конечно, он вышел в отставку и не собирался работать в предсмертном отпуске, только его совесть и чуйка были те ещё стервы и принялись пилить хозяина с неистовой силой. Вот уж этим двум занудам было проще уступить, чем сказать нет. Во сне Чжоу Цзышу вновь видел себя шестнадцатилетним недорослем. Светило солнце, он сидел на берегу озера с книгой, готовился к экзамену и чуть не уронил челюсть, когда увидел выходившего из воды гнедого с темными глазами. Конь отряхнулся по-собачьи и подошёл к нему, отчаянно при этом кокетничая. Он явно хотел тех яблок, которых дала Чжоу Цзышу тетушка Би. Юный Чжоу Цзышу восторженно посмотрел на коня и ножом отрезал дольку. — Угощайся. Взрослый он мысленно спрашивал себя: чем ты тогда думал, предлагая водяному демону свою дружбу? Конь сверкнул зубами, но дольку взял бережно, весело пофыркивая. Чжоу Цзышу достал из корзины самое большое, самое вкусное яблоко. — Как тебя назвать? Хуйлунцзян? Слишком длинно. Конь высоко задрал морду и недовольно заржал. Яблоко он всосал в себя в один миг. — Ну прости. Не бывает рыжих драконов. О! Будешь Хэйхэ? Раздалось довольное ржание, Чжоу Цзышу почувствовал счастье…. И чуть не лишился половины прически в следующий миг. Хэйхэ обожал жевать человеческие волосы до состояния мочалки. Ещё он обожал высасывать костный мозг из человеческих же костей, правда, об этом Чжоу Цзышу узнал далеко не сразу. — Пойдем домой? Раздался оглушительный взрыв. Чжоу Цзышу выдернул себя из сна, костеря невыносимо болящее после пробуждения гвоздей тело. Школа Зеркального Озера горела, тут и там валялись искалеченные тела. Радовали одно: обоняние притупилась ровно настолько, чтобы Чжоу Цзышу не мутило. Следовало найти хозяина дома. Или кого-то из его сыновей. Чжоу Цзышу нашёл Чжан Чэнлина, в одну ночь ставшего взрослым. — Уходим. Мальчишка даже не сопротивлялся, а дрожал от холода и вида крови. «Я об этом пожалею, — вновь подумал Чжоу Цзышу, — добром это точно не кончится». Ладно, он лишь отведет мальчишку дядьке, а потом… В основании черепа знакомо закололо. Так всегда случалось, когда на Чжоу Цзышу кто-то смотрел. Он обернулся. Вэнь Кэсин в своих роскошных одеждах сидел с видом философа в круглом окне, пил вино и раздевал Чжоу Цзышу глазами. Да что там раздевал, обгладывал до косточек. Казалось, происходящее его искренне забавляет. «Сукин ты сын, — подумал Чжоу Цзышу с ледяным бешенством, — вот что тебе от меня и мальчишки надо?» Очевидный вопрос, почему Вэнь Кэсин не помог Чжан Юйсиню, Чжоу Цзышу предпочел не задавать. Кажется, море и горы откладывались. Не тащить же с собой эту липучку?
