Не раб, а законный супруг!

Вильгельм долго и упорно штудировал книги, чтобы вникнуть в систему создания различных зелий, как и что взаимодействует друг с другом. В библиотеке стояла огромная энциклопедия со слишком заумными словечками прямиком из Магической Блуждати, там было подробное описание сути магии, каких-то физических и химических явлений, толкование природы магического потенциала у всего на свете, что-то про преобразование ионных связей, протоны, нейтроны, электроны, квантовая механика. Слишком замудренные абзацы о Богах, определение божественности, как нескончаемый поток, преобразующий в себе саму материю и искривляющий ее для изменения самой сути реальности, и тому подобное. Нудно и неинтересно. Ему ведь нужно как-то занимать себя до того, как отец наконец-то вспомнит о своем втором сыне и приставит каких-то учителей или гувернера. Самообучение, конечно, ему подходит больше всего, но ему не найти знания самому, если их нет в их не такой уж и обширной библиотеке. Да и человеку можно задать вопросы, а книге — нет, тем более, такой скучно. Зато книги о преобразовании одного вещества в другое с помощью различных хитрых манипуляций оказались занятными. После череды экспериментов в шесть лет у Вильгельма получилось синтезировать целый флакон мази для полного сокрытия запаха, оно не закупоривало потовые железы, а просто удаляло любой запах, исходящий от тела, расщепляя молекулы. Но мальчику не нравилось вдаваться в какие-то научные термины, ему было по душе "примитивное" понимание магии. Магию даровали Боги, Боги — молодцы, и все. А разбираться дальше — это удел умников из Отарори. Целый год мальчик не мог придумать применение своего изобретения, ведь ему попросту и не надо было скрывать запах, которого у него вроде бы и нет. Но Кори в какой-то из дней, безразлично проходя мимо него, осекся и повернулся, принюхиваясь. Тогда Вильгельм из тихого шепота уходящего Кори узнал, что он на самом деле все это время пах каким-то молочным запахом. Альбиносу пришлось снова ходить в библиотеку, чтобы разобраться, откуда на нем подобный аромат... почему Кори впервые заметил это. Омеги и альфы начинают чувствовать впервые запахи других незадолго до того, как расцветут. У сформировавшихся омег и альф есть свой собственный уникальный феромон, а дети, не вошедшие в подростковый период, пахнут молоком. А в аромат беременных омег вклинивается молочная нотка. Что ж... Теперь нашлось применение изобретенной мази, ведь Кори теперь чувствует его запах и может догадаться, что Вильгельм частенько пробирается к нему в комнату... под одеяло... и под одежду. Через пару месяцев Вильгельм и сам почувствовал странный запах, когда лежал в обнимку со спящим старшим братом, предварительно стерев с себя собственный аромат. Едва уловимый флер грейпфрута наполнил легкие. Оказывается, Кори очень вкусно пах все это время, а Вильгельм и не замечал вовсе. Если кожа брата так пахнет, то и на вкус должна быть приятная? Может, поэтому отец и кусал папу? Омеги на самом деле настолько вкусные, что их хотят съесть? С каждой пролетающей мимо неделей феромоны Кори выделялись все отчетливей. Грейпфрут и имбирь становились более насыщенными и различимыми. И Вильгельм заметил, что кожа рыжеволосого мальчика стала еще теплее, да настолько по-приятному обжигающей, что альбиносу приходилось с невероятным усилием воли одергивать себя, чтобы не отгрызть себе кусочек плоти, а встать и уйти стало огромным испытанием для второго сына семьи Дефоррест. Те несколько дней перед тем, как волмед пришел осматривать Кори, казались блаженством. Но этому не суждено длится вечно. Отец начал искать Кори пару, потому что тот, как и предсказывал волмед, расцвел омегой. Вильгельму это абсолютно не понравилось. Слишком уж много чести какому-то непонятному Бриджеру. Зачем отдавать кому-то единственного омегу в их доме, когда можно оставить себе? С кем тогда будет обниматься по ночам Вильгельм? Здесь больше нет теплых и так вкусно пахнущих омег со звонким голосом, интересными кудряшками и легко расстегивающейся пижамной рубахой. Старшему брату тоже решение главы семьи не пришлось по нраву. Вильгельм незаметно наблюдал, как Кори ворвался в кабинет отца и шумно что-то там разбил, а потом испуганно выбежал прочь. Дверь еще никто не запер, был не настолько поздний вечер, поэтому мальчик привычно толкнул дверь, чтобы войти, даже не доставая заколки из своих карманов. Старший брат валялся на ковре возле кровати и бился в истерике, не замечая незваного гостя. Тело, разгоряченное от недавней злобы, манило. Вильгельм не смог сдержаться и улегся рядом, проводя по спине и кудряшкам брата своими пальцами. Кори почувствовал прикосновения, но не прогнал, а развернулся и... Обнял! Его впервые обнял брат так, как Вильгельм и мечтал. Теплые руки задержались у него на спине, а сам он уткнулся лицом в грудь, где сердце бешено стучало, разгоняя кровь по всему организму, это самое жарко место во всем теле. Хотелось, чтобы этот момент длился вечно. А ведь, если Кори выйдет замуж, то его увезут навсегда, и таких объятий больше никогда не будет. Все тепло получит какой-то Клетис Бриджер, а не Вильгельм, эта мысль была отвратительна. Мальчик обнял брата в ответ и заговорил. — Я не хочу, чтобы ты выходил замуж. — Серые глаза наполнились надеждой, вдруг Вильгельм расцветет альфой и сам возьмет в мужья Кори, чтобы тот навсегда остался в доме семьи Дефоррест. — Ты же не уедешь, правда? — Н-н-е з-з-з-зна-й-й-й-ю. — Плачущий мальчик лишь всхлипывал, не имея возможности внятно ответить из-за душащих его слез. Вильгельм гладил его своими маленькими ладошками по спине и терся носом о шею, вздыхая усиленный горем аромат грейпфрута и имбиря. Не принимая во внимание тот факт, что запах был наполнен горечью, мальчик наслаждался им и тем теплом, что сейчас отдавал ему старший брат. Нельзя, чтобы это все закончилось. — Я люблю тебя. Пожалуйста, не уезжай. — Детский голос звучал жалобно и с надеждой.

***

Отец, приехав и заглянув в свой кабинет, пришел в ярость. Он собрал абсолютно всех, кто находился в поместье, не только прислугу, но и членом семьи, чтобы допросить и узнать, кто же заходил в его кабинет и погромил его. Если раскроется, что это Кори, то его могут и выгнать насовсем, сразу же отдать в другую семью, чтобы тот не смог больше бедокурить в их поместье. Раз Кори был заперт за походы в библиотеку ночью, а Вильгельму ничего за подобный же проступок не сделали, то и в этот раз ничего особо серьезного произойти и не могло, если он возьмет вину на себя. Но, если наказание все же будет, то... Кори же за собственное благородное спасение может его снова обнять, как тогда. Прижать к себе, дать почувствовать стук своего сердца и жаркое дыхание над ухом, позволит уткнуться себе в шею и вдыхать притягательный аромат, к которому уже пристрастился Вильгельм. Второй сын взял вину на себя, чтобы потом получить долгожданное тепло, добровольно, а не подворовывая его под покровом ночи. Отец раздел его при всех и бил плетью по спине, рассекая в кровь детскую белоснежную кожу, но Вильгельм, сжав зубы, терпел, сосредоточиваясь не на том, что происходит в данный момент, а погружаясь в фантазии о том, что произойдет после. О теплых руках Кори, о его запахе, жаре тела. Отец остановился, когда вся плетка была пропитана кровью Вильгельма, а под самим наказуемым образовалась приличная лужа, натекшая с разодранной спины. После подобного на всю жизнь останутся уродливые шрамы, особенно на детской и лишенной пигмента коже. Но пытки телесные перешли в пытки моральные. Мальчика заперли, как и Кори когда-то, но не на ночь, а на целую неделю. В комнате были лишь томы Жеррлеи. В первый день мальчик их даже не трогал, лишь думал о том, как же остановить помолвку его брата и Клетиса Бриджера. Вильгельм повторял себе "Он же мой брат!", как же он отпустит члена своей семьи куда-то, тем более, такого важного. Кори принадлежит семье Дефоррест, а его хотят отдать Бриджерам, у которых вообще-то уже есть омега в доме, а у них самих остался из омег только Кори. Нянь не вечен, он давно замужем и, как слышал Вильгельм, скоро уйдет из их поместья из-за того, что один из его собственных детей серьезно заболел. И кто же тогда будет следить за Элденом и Эрнестом, если не единственная оставшаяся омега в доме? Можно было отравить отца, чтобы тот не смог отдать Кори, но этот план рушился об то, что договор уже заключен, и смерть главы рода его не обнулит, да и он не расцвел еще альфой, чтобы сразу же начать управлять семьей после смерти Глэдвина Дефорреста. Во время изучения книг по анатомии Вильгельм наткнулся на раздел о метках и их влиянии на организм, так что вторая идея возникла моментально после первой. Можно пометить Кори, чтобы тот принадлежал только их семье, а не какому-то другому роду. Как только он выйдет отсюда, то обязательно пометит, ведь он же его брат, нельзя его выгонять из дома под предлогом свадьбы и якобы принадлежности уже к другой семье. От мыслей периодически отвлекали ноющие раны на спине, которые никто толком не обработал. Собственный соленый пот проникал внутрь, бередя раны. Широкие кровавые полосы от плети на детской коже кровоточили и не давали свободно двигаться, даже попытка взять книгу, которую наказал читать отец, становилось испытанием из-за сковывающей боли. Рубашка вся пропиталась кровью и жутко пахла, заставляя желудок сжиматься. За размышлениями он не заметил, как прошел целый день. И на вторые сутки своего пребывания взаперти мальчик все-таки раскрыл Жеррлею, пересиливая не дающую покоя боль. Из головы словно украли все мысли, заполнили разум не его внутренним монологом, а чьим-то голосом.

Ты любишь его?

— Да, он же мой брат. — Сказал вслух Вильгельм, отвечая голосу в голове, сразу понимая, о ком его спрашивает таинственный глас. Отец упоминал про Бога Аррела, про священные писания, и то, что теперь его сын должен просить прощения не только у него, но у Господа. Телесная пытка, а точнее гордое принятие ее, считалось у Глэдвина искуплением вины... но как искупать что-то у Аррела?

Хочешь его оставить в семье?

— Конечно, ведь он мой брат! — Почти слово в слово повторил альбинос свой предыдущий ответ. Разве можно взять и выгнать родственника из семьи?

Если будешь служить мне, то он навсегда останется с тобой.

— Что мне нужно сделать? — Предложение Бога казалось очень заманчивым, так что Вильгельм решил согласиться.

Делай все, что я говорю.

Верь мне безоговорочно.

Поклоняйся мне.

Служи преданно и верно.

Возлюби меня так же, как любишь его.

Я — есть сила, любовь и свобода. Ты — есть мои руки в телесном мире.

Молись мне все дни заточения, неустанно внимай каждому слову.

Да вослужи* же своей любви, силе и свободе, да будешь вознагражден

всеми бессмертными благами.

НА ВСЕ ВОЛЯ АРРЕЛА Вильгельм почувствовал жжение на спине, его кожа пылала, долго и приятно горела. НА ВСЕ ВОЛЯ АРРЕЛА Голова закружилась, словно оттуда разом убежала кровь в совершенно иное место, а единственное, что раз за разом по кругу проносилось в его мыслях, были чьи-то слова, но... они ощущались не чужеродными, а его же внутренним монологом. НА ВСЕ ВОЛЯ АРРЕЛА Раны затягивались, оставляя за собой умиротворяющее тепло. Мальчик почувствовал какую-то внутреннюю силу, словно он сам затянул все увечья, да и с рубашки стерлись все напоминания о пытке, кровавое пятно улетучилось, оставляя на своем месте абсолютно обычную белую ткань, словно ничего там никогда и не было. НА ВСЕ ВОЛЯ АРРЕЛА

Ты же примешь мою силу, Вильгельм?

— Да, приму! — Резко закричал Дефоррест от эйфории. Раны исчезли, боли больше нет, взамен ему даровали тепло. Отказываться от подобного равносильно глупости, а он себя таковым уж точно не считал.

Нравится тепло, да?

Я дам тебе не только силу, но и любовь.

Все тело начало пламенеть, медленно разогреваясь до критической точки. Дыхание сбилось, когда в нос ударил собственный аромат можжевельника и бергамота. Ноги подкосились, он шлепнулся задницей на ковер, выставляя по бокам руки, упираясь ладонями в мягкий ворс, чтобы совсем не рухнуть навзничь. Если бы ему отец не дозволил надеть одежду обратно, то сейчас бы мальчик видел во всей красе, как белоснежная кожа багровеет от нахлынувшего жара. Образ старшего брата снова всплыл в сознании, его запах, нежные руки, рыжие кудряшки и голос, из которого постепенно уходила детская писклявость. Пылкие мысли не давали покоя. Перед глазами проносились образы того, что делал отец с папой, но уже в главных ролях были они с Кори, там он сам был намного старше своих нынешних лет, не говоря уже о самом старшем брате. Вильгельм стучится, но не собирается ждать ответа, а врывается в комнату, заполненную призывными феромонами течного омеги. Жадно, словно изголодавшийся хищник, прижимает к себе голое тело, оставляет языком скользкий след от лопаток до загривка на розовой коже. Он ненасытно жался ближе и вколачивался внутрь омеги, клыки чесались, челюсть напряжена настолько, что кажется, вот-вот сломается, если он не вопьется в нежную шею рядом, которая так маняще блестит от пота и покрывается румянцем от возбуждения. Клыки проникали в плоть легко, как нож в оставленное на летнем солнце масло. Метка не образовалась, на ее месте были лишь дырочки, из которых потекло немного крови. Разочарование не длилось долго, ведь сменилось эйфорией после завязывания узла. Видение быстро сменилось другим, в нем омега на вид немного старше нынешнего Кори, да и очень похожий на него, отбивался и пытался вырваться из хватки Вильгельма, но проиграв в неравном бою, был плотно прижат лицом к стене, пока альбинос рвал на нем одежду. Рыжий парень что-то кричал, волком смотрел на Вильгельма, пытался ухватить ножны ритуального орудия, висевшие на бедре мужчины, но был прерван точным ударом в солнечное сплетение. Беспризорник был так сильно похож на старшего брата, что Вильгельм не мог сдерживать свою страсть, особенно после разлуки, когда его руки так мучительно долго не могли гладить теплую нежную кожу. Хотелось вцепиться в сочную шею омеги и выдрать оттуда кусок и съесть, раз уж пометить Кори не вышло самому, ведь это сделал Клетис, то Вильгельм не позволит никому другому обладать еще и таким похожим омегой, оставит себе. Ему не нужна жалкая копия, лишь неповторимый оригинал, но и отдавать никому подделку не намерен. Можно растерзать за неповиновение, надругаться, силой взять, раз этот парень был настолько глуп, что разозлил его и выбрал насильственный путь вместо того, чтобы спокойно отдаться без каких-либо мучений. Вильгельм грубо развернул сироту, впечатывая его щеку в стену, чтобы тот знал свое место. Руки высокого альбиноса казались здоровенными на спине мелкого и недоедающего юноши, ему же из-за этого проще удерживать одной рукой беспомощного омегу, а второй рвать и без того видавшие виды штаны, которые после такой махинации не заштопать ни одной заплаткой. Парень напоминал совсем юного Кори... ну если бы того вообще не кормили, конечно. Его старший брат был намного сочнее и привлекательнее. Образ сменился вновь, но на этот раз омега в нем был обделен схожими чертами с его старшим братом. Никаких рыжих кудрей, только короткие черные волосы, подстриженные даже слишком уж коротко, да и комплекция была уж точно не аристократичного тонкого первенца из семьи Дефоррест, да и к тому же на коже заметен был явный загар. Обнаженный мускулистый омега смотрел на него с нескрываемым вожделением, да так, словно Вильгельм был центром мира, несущей конструкцией, которую долго и бережно выстраивали для того, чтобы все в одночасье не рухнуло. Абсолютно завороженные глаза ни на секунду не отлипали от него, неприкрыто наслаждались видом, что казалось, поставь перед брюнетом самые искусные и признанные всеми государствами как лучшие произведения искусства, то он даже и бровью не поведет, попросту не заметит никаких пейзажей или скульптур, ослепленный Вильгельмом, полностью поддавшийся очарованию альбиноса и не желающий даже думать ни о чем более, как быть подле него. Довольно внушительная грудь вздымалась от глубоких вдохов, он пытался вдохнуть и распробовать естественный аромат мужчины, но не разочаровываясь в неудачной попытке, продолжал снова и снова ощутить с каждым вздохом феромоны альфы, который совершенно их не источал. Омега преданно ждал прикосновений к своему телу, его выражение лица застыло в немом благоговении, он не обронил ни слова, но Вильгельм и остальные видели все и без ненужных фраз. Запах, доносившийся до носа мужчины, так и кричал о готовности, желании подчиниться, принять метку прямо здесь и сейчас, омега бы даже покорно склонил бы шею в эту же секунду, если бы не был так прикован к альфе взглядом. Вильгельм глубоко инстинктивно вдохнул, но не для того, чтобы насладиться запахом омеги, а из-за блаженного чувства триумфа. Вот оно! Совсем близко к цели. И все же ему надо было решить повязать омегу прямо при всех в храме Аррела или же сделать это дома. Прошлые туманные, словно воспоминания не произошедших событий, видения нравились ему больше, ведь там был Кори и кто-то похожий на него, а вот другие омеги слишком отличались. Явно какой-то аристократ хмурился и что-то дерзко говорил, угрожая, пока Вильгельм не схватил его за горло и не прорычал в ответ какие-то слова. Собеседник пытался вырваться, но пара агрессивно сказанных фраз, причем явно задевающих за живое, не только остудили пыл омеги, но и заставили того расплакаться, хотя он явно горделиво пытался скрыть и отрицать очевидные капли, стекающие по щекам из глаз. Омега дрожал и пытался что-то мямлить, но в итоге сам бросился к альфе на шею, чтобы его обняли. В альбиноса уперся немного округлившийся живот блондина, которого он теперь не грубо пытался придушить, а словно сам же первый и полез обниматься, гладил по тому месту, где раньше сдавливал в попытке перекрыть кислород. Омега начал беспорядочно тыкаться своими губами в лицо Вильгельма, когда тот подхватил его на руки и понес куда-то. Бурная ссора перешла в горизонтальный план. Альфа сжимал в кулаке натянутый высокий хвост, заставляя блондина выгибаться ему навстречу. Слишком уж взрослый брюнет не зацепил совсем, как и какой-то блондин со стервозным конским хвостом, за который Вильгельм оттягивал голову омеги так же, как когда-то Глэдвин тянул папу за волосы. Девятилетний мальчик провел несколько дней, как в бреду. На пятый день пребывания в запертой комнате постепенно начало уходить наваждение, казалось бы, пришло облегчение, но Вильгельму наоборот нравился невыносимый жар, который он бы постарался вернуть вновь, но раздался снова голос Господа.

Хочешь еще?

Мне нравится то, какой ты ненасытный.

Но для того, чтобы я послал тебе еще больше любви, тебе нужно служить мне.

— Я буду служить тебе! — Воскликнул Вильгельм, желая продлить наслаждение.

Похвально.

Так служи же мне!

Внимай моим слова, молись неустанно,

заполни моими наставлениями свой разум.

Прочти все, что тебе наказано.

Вильгельм без сна и отдыха читал каждый том Жеррлеи, каждую трактовку, учил молитвы наизусть, слова вырезались в его подсознании, оставляли неизгладимый отпечаток. Даже через сотню лет спроси у Вильгельма, что было в той или иной строке, он спросонья ответит верно, даже не задумываясь ни на секунду. Ему нужно было больше благодати великодушного и мудрого Аррела. Любящего и направляющего Господа нашего, воздающего заслуженные воздаяния, достойного самых преданных и громких почитаний, нескончаемых молитв. Прародитель всего сущего, как и свободы, и любви, и силы с волей, лучший из всех возможных Богов, самый надежный и справедливый, бесконечно прекрасный Аррел. Ничто не сравнимо по своему величию с Всевышним нашим, лишь он свет и любое благо, ничего в жизни не надобно, если служишь преданно и верно Аррелу. Будешь вознагражден настолько, насколько уповаешь, из бесконечной веры рождается бесконечное счастье. Милостивый Аррел даст абсолютно все, что пожелаешь, если почитаешь его. И Вильгельм почитал его, безмерно и фанатично, прижимаясь лбом к ковру, он восхвалял щедрого и доброго Аррела, породившего настоящую любовь, единственного, кто может зваться всемогущим Творцом всего сущего. Это продолжалось, пока мальчик не почувствовал снова глас внутри своей головы.

Я сотворил тебя.

Я дал тебе веру.

Дам тебе и силу, и любовь, и свободу.

Назови тех, кого искренне любишь всем сердцем.

— Я люблю своего старшего брата. — Начал Вильгельм, но был прерван.

Почему?

— Потому что он мой брат. — Не понимая контекста вопроса, ответил мальчик. Разве так не заведено, что ты любишь своих родственников просто из-за того, что они твои родственники? Девятилетка снова повторил. — Он же мой брат.

Не стоит врать, я все знаю.

Я ведь создал тебя таким.

Любишь ли ты так же, как его, других своих братьев?

— Нет. — Честно ответил Вильгельм. Ему не нравились люди за то, что они его родственники. Ему было неприятно находится рядом с папой, он испытывал безразличие к отцу, но принимал его повадки. Никакого дело не было до младших, нравился лишь тот факт, что после их появления от него отстали, а из-за рождения Эрнеста холодные руки папы наконец-то навсегда исчезли из этого мира. Ему нравился только Кори. Не просто из всех родственников, а в принципе. Никто не волновал больше, чем рыжеволосый омега.

Я дам тебе еще немного благодати.

Сердце бешено забилось, рот наполнялся слюной, будто он сейчас откусит самый лакомый кусочек, и кожа снова покрылась красноватым жгучим оттенком. Теперь он знает ответ на вопрос. До этого дня он не понимал, но сейчас осознал точно. Как же он может любить старшего брата, который пытался его убить? Как Вильгельм мог пожелать семейной ласки от того, кто презрительно отводит глаза, стоит только завидеть его на горизонте? Горячая ненависть разъедает омегу изнутри, придавая телу соблазнительный румянец каждый раз, когда они встречаются в коридорах поместья. Мальчику не нужен холодный и болезненный папа, суровый и готовый растерзать его в кровь отец, презирающий и ненавидящий его старший брат. Ему нужен теплый омега, в чьи объятья можно зарыться и никогда оттуда не вылезать.

Скажи честно, почему ты его любишь?

— Не из-за того, что он мой брат. А потому что он — мой! — Прорычал требовательно Вильгельм. Всего лишь нужно было сместить фокус на иное слово, и как же красиво заиграло все по-новому. Кори попросту единственный теплый и красивый омега, к тому же его омега! В Вильгельме что-то щелкнуло. Больше никаких игр в семью, невинность покинула его в тот момент, когда отец бил плетью... или в тот, когда заговорил Аррел. Теперь все действительно стало иначе. Теперь самый честный правильный ответ, кроме любви к Кори, конечно же, стал... — Я люблю тебя, Аррел. — Сказал Вильгельм, уже стоя твердо на ногах и предвкушая свое прекрасное будущие, где ему заслуженно воздаться за преданную службу. — Ведь именно ты — есть сила, любовь и свобода.

Да, мой мальчик.

Это правильный ответ.

Тело альбиноса наполнилось сладкой негой перед тем, как его снова прибило к ковру на полу. Сладкие образы перед глазами сменялись один за другим. Чистое блаженство накатывало волнами и не думало останавливаться. Не взирая на то, что он не ел уже почти неделю, он наслаждался пребыванием взаперти в комнате совсем один... нет, точно не один. Ведь с ним мудрый и добрый Бог Аррел, подаривший ему любовь и счастье, раскрывший глаза на все происходящее. Аррел иногда в перерывах между подаренными видениями что-то тихо говорил, вроде "Как же он похож на Ра...", но Вильгельм не вслушивался, ему были больше интересны образы, которые ему ниспосылаются, а не то, что шептал Аррел сам себе, не пытаясь донести до него какие-либо мысли. Альбиноса совершенно не волновало, кого же он так сильно напомнил Аррелу, пока тот дает ему блага. Напоминал ли он своего собственного папу Богу? Хм... а ведь Вильгельм и не помнит его имя, начиналось ли оно на "Ра" или на какой-то иной слог. И это все равно не важно, пока у него перед глазами заветные мечты о уже далеко не объятьях с Кори. С Корелиусом. С Лиу. С тем, кто по своей дурости дал вкусить ему такое сладострастное тепло, когда он замерзал от леденящего кости холода. С тем, кто теперь так вызывающе благоухает и не дает ему разумно мыслить в своем присутствии. Будь у него хотя бы безразличный старший брат, то он не смог бы насладиться жаркой ненавистью, подарившей обжигающие отпечатки на своей шее. Ему бы очень не хотелось жить в мире, где милому Лиу плевать на него. Ему нужна теплая любовь, сжигающая все ненависть, жарящее на медленном огне презрение, пылкая страсть, но только не холодящее равнодушие, ледовитое безучастие, морозная отрешенность и знобящая отстраненность. Если на нем омега задержал свой взгляд и испытал хоть что-то, то это уже значит многое, пусть он скривит свои пухлые губы в отвращении, нахмурит очаровательные рыжие брови в гневе или закатит прелестные голубые глаза в высокомерной надменности, но отреагирует, не сможет проигнорировать и забыть Вильгельма, словно того никогда не существовало. Плавно образы становились все более блеклыми и неразборчивыми, сходили на нет. Мальчик пришел в себя окончательно, никакого пылающего тела, бешено бьющегося о грудную клетку сердца, а густой аромат можжевельника и бергамота стал почти незаметным, но все же присутствовал. Видимо, у него был гон, который подошел к своему концу. Стоило ли об этом рассказать отцу, когда он отбудет все семь дней наказания, или все-таки повременить, чтобы не было подозрительным то, что у него пропал новоиспеченный альфий запах... хотя никто бы и не заметил, что его аромат куда-то делся, ведь он и не контактирует особо с домочадцами. Глас Аррела снова раздался через несколько часов, когда Вильгельм уже хотел снова начать молиться, но не так рьяно, как прежде.

Я дарую тебе свободу, мой преданный неофит.

И действительно послышались шаги к этой комнате, кто-то начал открывать запертую дверь. Семь дней религиозной изоляции в наказание от отца для девятилетнего мальчика прошли.