Это просто рубеж

Зал темный, мрачный. Музыка не звучит. Не чокаясь пьют за столом сидящие люди. Вокруг черные стены, черные куртки, чернее футболок только лица. Он не знает, как здесь оказался. Он не узнает этих людей. - За что вы пьете? За кого? - отчаянно метается он, от лица к лицу, от слез к слезам. Но никто не дает ответа. Никто даже не смотрит. Они пьют стопку, и тишина. Его голос только звучит гулко. Его крики отзываются эхом. Все молчат. Минуту, две, пять. Гудит тишина, холодом веет. Стул противно по полу скрипит. Тихо прощается какая-то сгорбленная фигура со всеми. Зовет за собой без слов, насильно уводит. Не отвечает ни на одну просьбу, ни на одну попытку схватить за плечо не реагирует. Плывет под осенним дождем по улицам, блестят щеки в свете электрических ламп. Отражается размытая фигура в витринах, держится за грудь, будто вываливаются оттуда ошметки тела, разъеденного до кости. А он снова спрашивает, злится, кричит. Но его игнорируют. И от этого совсем тошно становится. Тело совсем не чувствует холода. Может, лесным пожаром бушующие чувства притупляют все ощущения. Ярость внутри разжигается. Он пинает мусорку, но сил недостает - она остается на месте, лишь качнувшись. Привинтили, гады. Он переходит дорогу и на машины не смотрит. Только на побледневшее едва знакомое лицо рядом с сомкнутыми с силой губами. Мелко дрожа, светлые глаза закрываются, сглатываются тяжело слезы. Он больше не кричит. Он тянется обнять, но от его рук уворачиваются и идут дальше, блестя мокрой кожаной спиной. Тихо-тихо дальше так. Странно все, непривычно. Блекло как-то. Боль только яркая. Спицей в пульсирующем сердце. Места ему знакомы, но понимает он это лишь спустя весь путь и несколько этажей. Он выходит из своих мыслей и узнает дверь, что сейчас отпирают. Она ведет в одно из многочисленных мест, что называл он домом. Но так давно, на самом деле, тут не был. Его не хотят пускать, но он протискивается вопреки, затаивая дыхание. Внимания на него ноль. И света тоже никакого. Лишь огонек лампы с кухонного стола зажегся, словно только ей, одному-единственному источнику света, разрешено узнать о слезах. Разрешено узнать о варварски разрушенной грудной клетке. Разрешено увидеть, как садится тяжело фигура на табурет и утирает глаза. Он смотрит. Смотрит на лицо и понять пытается, что сделал не так. Что он снова испортил. Почему молчат. Почему словно не видят и не хотят замечать. Он осторожно спрашивает, но не откликаются. Даже не слышат. Встают и снимают куртку, достают водку из холодильника и наливают в стакан, стоящий у раковины. Он ничего не понимает. Оборачивается назад, озираясь, от безысходности содрогаясь, и пугается. Он в зеркале себя не видит. Он видит там кухню и движения. И все. Сердце бешено начинает стучать. Он оборачивается и налетает с криками, хочет схватить за плечи, просит ответить, но руки проходят сквозь, слова в тишине растворяются. А взгляд падает на подоконник. На фото в рамке. На себя в рамке. С черной лентой в углу. Память. Память зачем-то возвращает ему все, что плыло. Он вспоминает. Он окончательно вспоминает того, кто сейчас опрокидывает в себя пол стакана водки. И он не помнит за ним такого. Он пытается отодвинуть бутылку, не давая напиться до отключки, и не знает, получается ли, но заплаканные глаза вдруг останавливаются на ней, со страхом глядя. Андрюха все всегда понимал. Ему не надо было разжевывать. Андрей смотрит куда-то сквозь, но в нужное место. Зовет по имени и просит дать знак, осторожно вставая. И бутылка словно двигается еще раз. Андрей садится на пол, лицо руками закрывая, плачет. Просит, даже если он не в себе, даже если сошел с ума, остаться с ним. Быть с ним. Но в ответ - тишина. Гнетущая тишина. Разрушающая. И лишь пьяное, воспаленное сознание рисует ему то, чего нет. А может быть - есть. Только совсем незаметное, призрачным спутником нависшее над плечом. Всегда рядом присутствующее. Тенью сзади стоящее. Во снах приходящее. Но больше не существующее. Больше не сверкающее радостным азартным безумием в паре глубоких темных глаз.