Всё, что нам осталось

      Вы когда-нибудь задумывались, о чём молчат люди? Что скрывают занавешенные окна домов? Что хранят в себе молчаливые бетонные стены? Старались ли уловить мимолётные детали, наблюдая за человеком — человеком, какое громкое слово! А действительно ли те, кто вас окружают, люди, которых вы знаете и помните, может, дружите с ними или даже любите — что, если окажется, что их не существует? Нет-нет, бросьте; вы вовсе не сошли с ума и даже не на пути к этому, хотя — кто знает, — я вещаю о другом. Что станет, если окажется, что вместо каждого вокруг вас вы видите только… маски. Маски, которые они создали сами, с трепетом и внимательностью, которой вы, по всему, не обладаете, раз до сих пор того не заметили. А быть может, те люди так умело сотворили себе новые лица, что и сами не в силах узнать себя настоящих.              Юрина маска когда-то была на него похожей, наверное, потому и осталась сейчас такой совершенной. Она приветливо улыбается случайным людям, звонко смеётся и щедро дарит смех другим. Она глупо шутит и ведёт себя тоже глупо, кривляется и наводит суету везде, где бывает. Её называют душой компании и желают встречать чаще, стыдятся её сумасшествия и одновременно завидуют сами себе, что есть среди них такой вот авантюрист, а ей так лестно от этого и еще веселее — вперед, навстречу новым свершениям и безумию! В бой! Ей хорошо понимать, что она узнаваема и желанна, так намного интереснее, и представить себя живой, к тому же, гораздо легче, когда все кругом в этом убеждены.       Юра один её ненавидел остатками того, что способно было на ненависть, потому что ему она врала. С кем угодно она смеялась, с Юрой — тоже. Над ним, правда, но есть ли разница, если она только выполняла единственную свою работу, а как — дело десятое, ведь верно? Верно, конечно. Над собственным создателем она издевалась как могла, шутила так гнусно и дразнила — смотри, мол, как мне радостно, как я веселюсь, ты-то, небось, так не можешь, вот жалость-то! — и заливалась противным смехом, а Юра поджав губы, неистово злился, ибо действительно не мог.       Он точно не помнил, когда и как она появилась, а раз не помнил — значит, вышла случайно, всего лишь ошибка, да только такая, что лучше его нынешнего. Это выводило из себя ещё больше — где же это видано, чтобы такая мерзкая оплошность могла всему миру заменить целого человека? Затянувшаяся шутка судьбы, слишком жестокая, чтобы быть реальностью.       Мог бы юный мальчишка, совравший о том, что разбитая коленка совсем не болит, или улыбающийся пришедшим гостям, минуту назад приняв на себя поток маминой злости, представить, что будет так же улыбаться и столько лет спустя друзьям, знакомым и случайным людям — нет, разумеется, нет. Он так не хотел, оно само вышло. Он шутит, смеется, общается, живет, но… Какой он — всем этим заправляет злополучная маска. Он тоскует и умирает. Он, Юра, каждый вечер склоняется над раковиной, о белизну которой разбиваются прозрачные слёзы, они же не дают лицезреть собственное отражение, спасая Юру от того, что он может там увидеть. Дрожащие пальцы такими вечерами сдирают с лица маску, обжигая при этом нестерпимой болью, но если продержать её слишком долго, в следующий раз она оторвётся только с кожей. Мёртвая она и противная, но без неё совсем нельзя существовать.       Настоящим Юра представал только перед Никитой, и то лишь оттого, что делил с ним квартиру и не мог по-другому, да и тому всё равно плевать, каким он будет. Когда Юра ещё мог думать, ему казалось, что парню просто стыдно за то, что всё это с ним он сотворил, вот и старается отстраниться. Сейчас ему кажется, что банально жить так намного проще. Обоим.       Никита с самого начала вместо Юры любил его маску, но так умело притворялся в обратном, что тот поверил — он вообще много чему верил. Верил, когда парень возвращался со следами чужих губ на шее, верил обещаниям исправиться, верил клятвам любви и бесконечным словам. И каждой ночью беззвучно умирал, чтобы проснуться в заложниках собственной фальши, откуда его некому было спасти. Так Юра, ложась спать, пугающе часто надеялся не проснуться.       Иногда, когда он — действительно он — одиноко сидел на диване, кровати, может, и вовсе подоконнике — неважно, где, важно, что подходил Никита. Садился рядом и заглядывал чернильными своими глазами в его потерянные и пустые, мотал головой, обнимал и шептал, что рядом. Что все будет хорошо, что Юра будет в порядке, случалось, что совсем тихо, еле слышно он произносил немое «обещаю», сам будто не веря в это и стыдясь. Они могли сидеть так недолго — всего несколько минут, но для Юры эти минуты имели невероятное значение. Поначалу он слепо надеялся, что Никита действительно сожалеет. Переживает. Волнуется. Любит. Но тот каждый раз безжалостно убивал эти надежды, не к месту сменяя короткие, нежные поцелуи грубыми укусами, почти тут же опрокидывая парня и нависая сверху, а тому было слишком больно и мрачно, чтобы сопротивляться. Через время он и вовсе перестал воспринимать его нежность иначе, чем насмешку.       Юра понимал, что таким — собой — он Никите не нужен, но не уходил.       Он не пытался тешиться мыслями о том, что любит его сам или о том, что Никита всего-навсего не умеет заботиться. Это давно наскучило и перестало иметь малейший даже смысл, ведь видно, что нет ничего такого и близко, только единственно не ясно, что держит их рядом. Юра оставался, потому что так было привычнее и легче. Зачем оставался Никита, он не знал, да и к знаниям этим, быть честным, не рвался.       Каждый день стремительно терял краски. Тускнел. Высыхал. Так, казалось, быстро всякое теряет смысл, что, если долго смотреть в окно, можно увидеть, как это происходит. И Юра смотрел, днями, а бывало, ночами пропадая у окна — в реальном времени наблюдал, как рушится мир. Это много увлекательнее, чем играть в гляделки с потолком, в перерывах ощущая на теле холодные руки, почти окончательно ставшие чужими.       — Ты совсем плохо выглядишь, — как-то бросил их обладатель, безуспешно пытаясь увидеть в его глазах что-то, кроме пятна собственного отражения.       Юра хотел тогда что-то ответить, но не смог. Сил хватило только на то, чтобы немного приоткрыть засохшие губы, а слова остались в горле, царапаясь и просясь наружу, но — напрасно. А скоро он и пытаться перестал их оттуда достать — за ненадобностью.       Ненадобностью… Так точно, как не нужны были Юре слова, он не нужен был больше никому. И Никите тоже — особенно печально. Он для него просто так был, неважно, что с ним, неважно, как он. И от этого, хотя давно уже можно было догадаться и привыкнуть, желания бороться становилось всё меньше.       На виски нестерпимо давит воздух, руки под его тяжестью тоже сгибаются. Никита сидит в соседней комнате — Юра его видит — и всем тем заправляет. Это из-за него сейчас горло пылает горьким послевкусием, это из-за него за голосом пропали и мысли, и свет, зато появился непроглядный туман, в котором Юра блуждал потерянным котенком, которого на ходу выбросили из машины — больно, страшно, одиноко, и тот, кого, казалось бы, единственно преданно любил, предал тебя сам.

***

      Никиты привычно нет рядом, когда руки дрожат и рвано поджигают тонкую сигарету, ещё немного, и обожгут пальцы, такие же тонкие, такие же белые. Он, вообще-то, не курил, сам себе же обещал, что не будет, но — мало ли, что было обещано, он привык, что данное ему слово не держат, так почему он должен?       Теперь он привыкал к липкому серому дыму, который щипал глаза и въедался в кровь.       Он, Юра, трус и слабак. Он сам так решил, трясясь на том же полу под собственный сумасшедший смех, который слышался совсем глухо, словно бы доносился издали, и Юра смеялся громче, громче, ещё громче, и сам не успел понять, в какой момент перешел на дикий крик. Все, что упрямо гнило внутри, вдруг взорвалось, выплеснувшись наружу, потому он и обрел голос ровно так же, как возможность дёргать ногами и резать кожу водой из глаз. Жутко? Ни разу. Это — свобода. Это бесконечные дороги, ведущие в никуда и одновременно повсюду, это смесь, жгуче приятная и ядовитая, но ради такой и отравиться не жалко, даже если после придется в страданиях и огонии умирать, это луч света в темноте и черная дыра на ослепительной белизне листа, это красота, понятная только ему, и бешеный вброс адреналина такой дозы, что всякий бы умер, а Юра, вопреки всему, остался. Хотя бы это он заслужил. Хоть где-то выйти победителем.       Проходит, наверное, несколько лет, прежде чем крик обрывается хрипом, но он и то не сразу понимает, ещё долго слыша отголоски собственных мучений.       Когда Никита вернётся домой, он найдёт его рядом с осколками стеклянной бутылки, в каждом из которых, даже самом пускай небольшом, останется Юрино безумие, только он его не поймёт. Он и не испугается толком. Просто мотнёт головой и уйдет спать, мол, ладно, без ужина, так без ужина. А проснувшись каждый сделает вид, будто ничего не было, впрочем, не проснись бы кто-то из них, второй бы этот вид всё равно сделал. Так уж у них сложилось. Так повелось. Так «нужно». Кому-то да нужно, кому — неизвестно. А они только слепо этому «нужно» следуют.       Так было, так есть и так будет.       Но вы не переживайте, это участь только их вдвоём, до того интимная и сокровенная, что не дает стать счастливыми ни по отдельности, ни вместе. Хороша участь — маска-то. Она Юру ни к кому не отпустит. Даже если он будет умирать, чем долго так уже занимается, он будет вам улыбаться. Это как проклятье, но в сотни, тысячи раз хуже. Как омут, что в попытках затянуть глубже в бесконечность, хватает за руки и, будто бы случайно, с треском их отрывает. Как гляделки с монстром сонного паралича. Как летящая птица, в чьё размашистое крыло выстрелил убийца-охотник, в преддверии собственной кончины падающая вниз.       Вы когда-нибудь задумывались, о чём молчат люди? Что скрывают занавешенные окна домов? Что хранят в себе молчаливые бетонные стены? Конечно, нет, это ведь слишком сложно, да и не нужно ни разу. Зачем тешить себя догадками о том, чего никогда не предоставится возможности разгадать? Для того ведь и есть эти стены да окна, чтобы укрывать лишнее от любопытных глаз.