Твоё Цветочное Очертание

Мизуки — обманщик. Лжец, самый настоящий профессионал в этом деле. Мизуки не раз терялся в выдуманных им же и ему же личностях, не раз разочаровывался и верил в себя вновь, падал, поднимался с колен и снова падал, позволяя нарастающей, глухо отдающей звоном в ушах бездне постепенно охватить его полностью, зарывая носом в чувство вины и собственного бессилия. Мизуки бессилен. Бессилен и жалок, где-то внутри, в скрываемых собственными убеждениями глубинах, в самых далеких и темных уголках, что не признавал и он сам. Мизуки не выдаёт и не предает того, что так долго хранилось и закрадывалось в недры его душонки. Эна — художница, в своём деле умелая и преуспевающая, изящными взмахами бледноватой на вид руки выводя произведения высшего искусства на громадных хлопковых холстах. Её медово-карие, глубокие глаза всегда сияют упорством, милой чужому сердцу неподвластностью, за ними так и хотелось наблюдать часами, а может, даже неделями, с невольно-инстинктивной улыбкой глядя на то, как ярко загорается огонь целеустремленности, каждый раз, как она проводит тонкой кистью по подчинившемуся ей художественному полотну. Эна неизученно утончённа. Эна прекрасна во всём. Они всегда были рядом. Они всегда были друзь ̶#̶#̶#̶#̶#̶#̶#̶ со слишком разными. Эна творит. Сочиняет, изображает, выделяется из толпы. Заправляя шелковистые пряди за уши, вытирая мазки масляной краски с щек, лучезарно улыбаясь получившемуся результату, она продолжает невольно поражать остальных своими умениями, идеями, уникальностью. Она с невероятной точностью воспроизводит портреты точными, словно фотография, лёгкими очертаниями, всё размышляя над каждым следующим штрихом. Изо всех сил пытаясь удержать на себе прежнее выражение лица, Акияма старательно и притворно не подает виду, что на самом где-то у самого сердца все внутри болезненно сжимается от предательской нехватки кислорода, что он отчаянно пытается вдохнуть хоть немного воздуха, вместо этого в очередной раз заходясь приступом беспощадного кашля, бьющего по лёгким сокрушительными ударами, вьющихся тонкими ветвями цветочных сплетений. Разум мгновенно теряется в беспросветной пелене тумана, потоке собственных мыслей, разбросанных по голове, будто пятна молодой божьей коровки, часто изображенной на холстах Шинономэ, висевших у нее на стенах. Как ничтожно. Лилии. Ох, как же Эна любила Лилии. На ее многочисленных фотографиях всегда, как-никак, присутствовали эти очаровательные белоснежные цветы, которыми она частенько дополняла свой образ. Ставила в комнате в аккуратной, фарфоровой вазе, рисовала набросками на тонких листах скетчбуков своими такими же хрупкими пальцами, стачивающимися в прах карандашами, пусть и одинаковыми на вид, искрящимися на холстах красками нежнейших оттенков, разводами полупрозрачной, словно тончайший флёр, акварели по плотной и насыщенной белизной бумаге. Мизуки всегда нравилось наблюдать за тем, как она выводит каждый стебель своего любимого цветка с неимоверной точностью, каждый штрих, каждая проведенная карандашом полоса — это все вызывало у него восхищение. А теперь он задыхается. Давится лепестками всё тех же Лилий, в которых так не чаяла души эта девушка, захлебывается в их листьях, которые раньше казались ему нежнее облака, и отчаянно, стараясь не проронить ни звука, подавляет в себе выступающие на краях помутневших глаз слёзы в порывах нещадящего кашля, непривычно сильной, режущей боли в ослабевшей груди. …Как жалко. Голос Эны всегда звучал для ушей сладостно-льющейся, словно медовое снадобье, симфонией, струящейся нотами нежности на слух. Когда она, мягко улыбаясь, рассказывала о том, где и как провела субботний день, когда она с наигранно-обиженной манерой отвечала на дружеские подколы в ее сторону, когда она звонко и заливисто смеялась, когда она в облегчении вздыхала, а когда она пела… Мелодично растягивая каждую долю длиннее четверти, столь умело и поражающе переходя с ноты на ноту, всегда сохраняя свою привычную манеру… Каждый раз сердце Акиямы замирало в лёгком, мимолетном трепете. Голос Мизуки срывается на хрип, когда он, подавляя глухую боль, поселившуюся где-то за ушами, выдавливает из себя задорный, такой светлый и оптимистичный тон, по своей привычке. Он прячет в побелевшем от силы сжатия кулаке несколько поломавшихся, будто бы недавно расцветших лепестков, оправдываясь тем, что ему нужно как можно скорее торопиться. Он безутешно падает на колени, закрывая рот ладонью, все так же стараясь не дать волю тысячам сломленных всхлипов вместо каких-либо слов. Охваченные болью и бессилием глаза теряют свой былой свет, с каждым днем меркнут, всё безжизненней на вид. …Никчёмно. Никчёмно и так предательски больно. Больно, то ли от переплетающихся между собой, словно человеческие пальцы, стеблей, то ли от со всей силы сдавливающего горло кома. Больно, то ли от режущих горло лепестков прекраснейших цветов на свете, чёртовых Лилий, то ли от собственного бессилия. Больно от того, что столь светлое и высокое чувство — сейчас причина всех его страданий. Он снова беззвучно задыхается. Лёгкие как будто разрывает от нехватки воздуха, точно он тонет в затерянном и забытом мирами океане, куда уже никто не заглянет. Не вспомнит. И теперь он здесь, в полном одиночестве, скрываемый лишь недоверяемым, ржавым замком на двери в комнату. Его уши настойчиво пропускали едва слышное тиканье настенных часов, до паники боясь того, что каждая секунда, пробитая ими, может стать последним, что он услышит. Мизуки запрокинул голову и уставился вверх почти остекленевшими, помутневшими болью глазами, сосредотачиваясь на каждом вдохе и выдохе, что давались ему с таким трудом. Сквозь недавно появившиеся неведомым образом вероломных порывов, свежие, неглубокие, но длинные порезы ближе к запястьям, успели пробиться несколько крохотных, салатового оттенка ростков, с нежнейшими, молодыми листиками, режущими лучше любого испробованного им канцелярского лезвия. В лёгких снова что-то защемило, давя с большей силой, заставляя его вновь зайтись хрипящим кашлем. Лепестки падают, падают прямо в вытянутые, мелко трясущиеся бледные ладони, раскрываются у самого сердца, в легких, обхватывают тонкие ребра изнутри. Он не виноват. Он ничего не может с этим поделать. Прорезают фарфоровую кожу, прорываясь и вытягиваясь наверх с несчитанной скоростью, подхватываемые ветром распахнутого насквозь окна, который будто бы нарочно гоняет их по пространству. Он ничего не может поделать. Пробивают насквозь, причиняя остро-пульсирующую боль, заставляя содрогающиеся в безудержных всхлипах плечи ежесекундно замирать, заводят беспорядочный вальс вокруг ослабевшей фигуры на хладе деревянных, неприветливо неуютных половиц.