тридцать

завтра бродяге исполняется тридцать лет — как сказал бы брут, неприлично много для того, кто живёт вне купола. для изгоев тридцать лет теперь тоже неприличный возраст, особенно когда в этом возрасте ты всё ещё один, без семьи и детей, без наследников и предшественников. бродяга — один. так получилось, долгая история. от сна на твёрдой земле теперь болит и не гнётся спина; не было такого в девятнадцать и двадцать, а дальше бродяга и не думал, что доживёт. болят плечи, болят ноги — старые травмы, всегда приходит время заплатить за гибкость, которую брал в бессрочное пользование. бродяга прикидывает, как отпраздновать день рождения: ножом в горло или по-праздничному, пулей в висок? но патронов в запасах не оказывается (он точно стареет, патроны должны быть в запасах всегда), и бродяга замирает, сидя перед полупустым сундуком, согнувшись так, что назавтра будет ломить поясницу. в полисе он оказывается как-то случайно — теперь многое случайно, он теряет хватку, проваливается во времени, — его пускают, потому что знают. сетчатка, отпечатки пальцев, химический состав дыхания — здесь все на коротком поводке. уже не страшно; безразлично. брут на него всегда выкраивает время. стоит бродяге ступить на доску полиса, где всё прослеживается, он переносит свои дела. встречи с партнёрами. отдых и сон. будто боится, что если откажет ему, то бродяга растворится, утонет в чёрной реке. они теперь все такие: внимательные и тонкокожие, осторожные, но не нежные. — барду по душе фонтаны. он их рисует — он научился рисовать, получается даже хорошо. уже нарисовал нас всех, удивительно, как похоже. думаю, он хотел бы нарисовать тебя. — не выдумывай. у брута горький чай и удивлённое лицо. не привык к чужой резкости, теперь все такие. он быстро реабилитируется, уместно молчит, зная, как бродягу раздражают рассказы про эволюцию полиса и научный прогресс. — муза дома? — будет, как только дойдем до неё, — брут косит глаза, пытаясь уловить то, что искусственный интеллект не улавливает. эмоцию, чувство. улыбку, — хочешь её навестить? бродяга долго молчит, рассматривает брута: белая свободная рубашка даже дома, приподнятые брови. сеточки морщин возле глаз. почти юный, почти не изменившийся — ставший мягче. когда они общались, брут был стальнее камня. — нет, — тихо и чётко. будто печать на бумаге. брут спрашивает, стоит ли передать привет, бродяга отказывается. будет лучше, если они не вспомнят, кто такой бродяга. не бередить старые раны, не цепляться костлявым призраком прошлого за окрепшие плечи. он всегда хотел для них счастья — даже в ущерб себе. может, у музы уже есть ребёнок, может, бард снова заменил одаренному сироте отца. может, у них есть любимые. может, они стали лучше. может, они не жалеют, что ушли с окраин. пара десятков звёзд за комфорт и долгую жизнь — не большая цена. брут его больше не касается так, как раньше: электричеством, током. в бродяге самом больше нечему искриться, нечему коротить, он вымок и выгорел. спичка не сгорает дважды, брут-зажигалка больше не может его зажечь. — ты жалеешь? — это не его дело, но брут самый близкий из всех далёких. бродяга его почти ненавидит — но на ненависть не хватает сил. устал. тридцать лет — неприлично мало для того, кто живёт под куполом. бродяга жмёт плечами: юный сказал бы «нет» не раздумывая. бруту не нужно зачитывать вслух очевидные вещи; брут сам немного призрак прошлого, полупрозрачная защитная плёнка для икара, как бродяга для музы. может, они сыграли свадьбу. может, у них уже есть ребёнок. это неважно — теперь это не важно. бродяга им никто по собственной воле, ангел счастливой жизни под куполом. немного мессия, немного мученик. но никто не вспоминает — что его вспоминать? брут разбивает чашку, режет пальцы, будто она взорвалась в его руках. выглядит испуганно — мысли в голове настолько сильные, что ломают стекло; воспоминания сочатся из воронки. убирают вместе, стараясь игнорировать касающиеся друг друга пальцы. — это на счастье, — говорит бродяга, забывшись. на счастье. плитка чертит геометрию по лопаткам и немного режет плечи забытыми осколками. брут ложится тут же, смотрит внимательно в лицо, приподнявшись на локте; такое забытое ощущение смотреть на него снизу вверх. у него белая свободная рубашка, сеточки морщин возле глаз, но тот же взгляд, та же линия губ. пальцами бродяга проверяет чисто чтобы понять, что это не голограмма. — останься? бродяга остаётся — ещё на десятилетие.