Не то время, не то место

Звонок мобильного телефона, пустой кабинет на втором этаже. На маленьком пиксельном экране высвечивается «Хайбара бестолочь». Нанами сам не замечает, как на лицо наползает улыбка. — Мог и пораньше перезвонить. Три дня прошло, паршивец. Отвечает незнакомый голос. Бюро расследования: «Собираем информацию о погибшем». Почему-то телефон Нанами стоит на быстром вызове.

***

Коридор магического колледжа тусклый и давяще низкий. В вечернее время здесь пугающе пусто. Нанами не чувствует ровным счетом ничего. Его друг погиб, а единственное, что его расстраивает сейчас — отсутствие энергетических батончиков в автомате. Придется ехать голодным домой. Рука взметается вверх, словно действует сама по себе. Нанами лишь заторможенно чувствует, что ладонь рассекло осколком стекла. Он случайно ударил кулаком по окну. Дурацкие батончики… Смех и только. Именно в автоматах колледжа продаются его любимые. С арахисовой пастой, покрытые шоколадом, в красной шершавой упаковке такой. Липкая, теплая кровь течет слишком обильно, чтобы просто игнорировать её. Необходимо найти какую-то тряпку или бинт. Первая попавшаяся дверь — спортивный зал. Под баскетбольным кольцом сидят старшекурсники. Почему-то при появлении Нанами те взрываются хохотом. Гето чуть не задыхается, катаясь по полу, Сёко аплодирует. Сатору вмиг подрывается, зачем-то подскакивает к Нанами. Интересно, почему Годжо не могут отправлять на большее количество заданий? Интересно, тот смог бы успеть помочь? Без разницы. Нанами разворачивается, собирается уйти. Ему не хочется быть тем, кто сообщит плохие новости, прикидываться, что ему есть дело до слов сочувствия. — Кенто! — Что, Годжи? — Мы что-то мало общаемся в последнее время… Не хочешь прогуляться? — Мы вообще не знакомы. Только имена знаем друг друга. — Уже неплохое начало! И неужели ты больше ничего обо мне не слышал? Годжо смотрит с усмешкой. Всё же глаза у него интересные, совсем стеклянные, наверное, об них тоже можно порезаться. — Как хочешь. Нанами не останавливается, только слышит за спиной поспешные шаги старшекурсника.

***

Прислушивается к тишине. В вагоне метро её практически не существует, но, если постараться, можно найти — где-то между гудением электрических проводов и когда Годжи переводит дыхание для новой бестолковой фразы. — Как рука? — спрашивает тот, осторожно дотрагиваясь до забинтованных пальцев: — Нормально я завязал? Слюна горькая, в груди странное покалывание. Если бы Нанами было дело до Сатору, то давно бы наорал на него. — Да. — Не хочешь поехать ко мне? — Годжо воровато поглядывает по сторонам, словно их могут подслушивать. — Да, — на автомате. — Не думал, что ты такой смелый.

***

Квартира Годжо большая, просторная, здесь нет сквозняков. Есть тишина, запах моющих средств и руки, которые внезапно притягивают ближе. — Не мог представить, что я тебе нравлюсь… Почему раньше не подходил знакомиться? Рубашка оказывается на полу. Лопатки упираются в холодную шершавую стену. — Если я согласился, еще не значит, что мне интересно. — Не понимаю, — хмыкает Гожди, зарываясь носом в светлые волосы. Пальцы быстрые, тонкие, перебирают пряди, стараются заправить чёлку назад. Нанами неосознанно ведет головой вслед за чужими движениями. Они действительно ласковые, не такие противные, как могло показаться сначала. Нанами не нравятся мужчины. Ему лишь хочется почувствовать хоть что-то. Боль, нежность, отвращение, не имеет значения. — Всё хорошо? — спрашивает Годжо и отстраняется немного назад: — Какой-то ты странный. Я, конечно, думал, что эмо безэмоциональные, но не настолько же. — Почему эмо? — Челка смешная, взгляд серьезный. Сатору мягко улыбается, перехватывает ладонь Нанами, подносит её к своему лицу. — Не обижайся только. Так, ты не против переспать со мной? Нанами кивает. Зачем-то ведет пальцами по белым плечам, рельефу сухих жилистых мышц. Как мрамор. Годжо Сатору — ненастоящий, слишком идеальный. Единственное от реального в нем — гордыня и глупые шутки.

***

Быстрые поцелуй, сумбурные движения. За окном горят звезды, блики соседних домов. Там кипит жизнь — делаются уроки, готовится еда. У каждого из тех людей, наверняка, есть своя цель. У Нанами Кенто никогда не было цели, просто жизнь — из пункта А в пункт Б. Годжо двигается осторожно, постоянно спрашивает не больно ли Нанами. Тот лишь хватается за сильные плечи сильнее. Рука Сатору движется вниз, между их телами. — Тебе совсем не нравится? — разочарованно спрашивает он, и в его голосе звучит неподдельная растерянность, беспокойство. — Всё нормально. Нанами откидывается назад, разводит ноги шире, ощущая себя куклой, марионеткой, сбежавшей из театра и не знающей, как правильно себя вести. Годжи гладит бока, низ живота, целует в шею, грудь, ключицы… Пепельные волосы скачут перед глазами. Ресницы у Сатору, оказывается, тоже светлые. Нанами разглядел это только сейчас, в такой близи. Он сам пододвигается вперед, прижимается губами к закрытому веку. От усилившихся толчков из легких вырываются загнанные вздохи, становящиеся все громче и громче. Собственный голос приобретает странное звучание — какой-то жалкий скулеж, похожий на стоны. Тело потряхивает. Нанами хватает минут на десять. Разрядка накатывает жаркой волной — неожиданно, до стыдного быстро. Взгляд упирается в потолок, в мигающую лампочку над ними. Постепенно она начинает плыть перед глазами, серебриться незнакомой дымкой. Слезы? Нанами не плакал лет с семи. — Ты чего? — Годжо испуганно отстраняется, оглядывает тело перед собой, ведет рукой по синякам от засосов: — Больно? Таких рыданий Нанами никогда не знал. Это было что-то из медицинского справочника по псих расстройствам. В висках стучало одно — потерял, потерял, потерял. Никаких целей, правильного пути, никогда больше Хайбары.

***

— Нанами… мне так жаль, я правда не знал. Кажется, он все выболтал, сам не заметив этого, пока Годжо обнимал его и пытался привести в чувства. Видели бы подобную картину знакомые, расхохотались. Настолько несуразной ситуации, людей, случайно оказавшихся рядом друг с другом, сложно было представить. — Зачем ты позвал меня? — спрашивает Нанами, уже придя в себя. В то состояние, которое было до телефонного звонка. Спокойствие и боль утраты — правильное осознание произошедшего, возвращение человеческих чувств — маленькая победа Нанами. Неужели для этого надо было позволить себя трахнуть первому попавшемуся мужику? Наверное, надо было просто сделать что-то больное, такое же неправильное, как состояние внутри. Годжо, сам не зная, спас Нанами в этот вечер. — Мы поспорили с ребятами. Я должен был влюбить в себя или переспать с человеком, который первый войдет в зал… — Вот оно что. Я рад… — Нанами садится на край кровати, прикрывается скомканной простыней: — Правда. Мне стало почему-то легче. Спасибо. — Останься, — просит Годжо: — Мне жаль, что так всё получилось. И с Хайбарой, и с тем, как я поступил. Если хочешь. — Зачем? — Мне неспокойно. Я теперь беспокоюсь почему-то. Годжо заваливается на бок, оборачивается за спиной змейкой. Кожа у Сатору сейчас розоватая, спина прилично расцарапана. Он уже совсем не похож на античную статую. — Я хотел бы узнать о тебе получше. Нанами виновато приподнимает уголки губ. По идее, он должен чувствовать себя оскорбленным, но ощущения были такие, словно воспользовался человеком именно он. — Не сейчас. Но я рад, что вошел в тот зал.