С точки отсчета

Кроули лежал на спине, на серовато-буром песке и вглядывался в калейдоскоп цветов неба системы Альфа Центавра. Глаза следили за оранжево-сиреневыми и зеленовато-голубыми всполохами. Он уже не чувствовал себя ни демоном, ни человеком. Человеческое тело умирало, сущность демона рассыпалась. «Я умру на Альфе Центавра». Когда он делал добрые дела, то не подозревал, что всё может так закончиться. Никто из демонов до него ничего такого не делал. Он вспоминал, как сидя в своей машине, зажимал новый пульсирующий обжигающей болью шрам. Каждый раз одно и то же: чьё-то спасение, какая-то помощь, а потом боль, сносящая крышу, заканчивающаяся пятнами перед глазами, и, в конце концов, шрам. За столько тысячелетий демон не привык. Шрамы были разными, они зависели от степени доброго дела. Однако не всегда было понятно, как определялась эта степень. Тогда в церкви, Кроули получил не только ожоги ступней, тогда он получил самый большой шрам — на внутренней стороне бедра. Вспоминать ту боль он ненавидел. Та боль, предшествовавшая шраму, оказалась отложенной. Кроули даже подумал, что уже получил своё в виде ожогов. Но стоило ему оказаться вдали от Азирафаэля, как боль ударила, сгибая демона пополам. Он помнил, что упал, катался по земле, перед глазами была тьма, которая рассеялась через неимоверно большой, как показалось ему, промежуток времени. Кроули очнулся весь в поту и в грязи, некоторое время он не мог встать. На улице стояла довольно непроглядная ночь, поэтому он не беспокоился, что его увидят. Уже позже в квартире он рассмотрел этот новый ужасающий шрам. Азирафаэль, конечно же, ничего не знал. А Кроули не мог понять, как его, демона, угораздило попасть в эти сети. Азирафаэль хотел — Кроули делал. Азирафаэль не верил, что Кроули злой — Кроули делал добро. Азирафаэль использовал его — Кроули любил. Любил так, что невыносимая боль после каждого доброго дела не могла выжечь эти чувства. И Азирафаэль, конечно же, ничего не знал. Он жил так, как будто у него была главная важная земная цель, которой он следовал неотступно, не обращая внимания ни на что. Только его путь был важен, остальные — те, кто проходили мимо, привлекались для выполнения этой цели. «Ты демон, а я ангел!» После очередной боли и шрама у Кроули в ушах звенела эта фраза. Он слышал её не единожды за шесть тысяч лет. Она звенела и звенела, добивая демона в эти моменты отчаяния. Иногда чтобы вышвырнуть эти мысли из головы, демон обращался. В обличье змея мысли мутнели, притуплялись, дарили ему временный блаженный покой. «Могу ли я искусить тебя обедом в Ритце?» — с полуулыбкой самоуверенно и покровительственно спрашивал Кроули, даже не предполагая отказа. Азирафаэль всегда соглашался. У демона в голове в это время происходил совершенно другой диалог. «Я люблю тебя с начала веков, с нулевой точки отсчёта. Могу ли я искусить тебя собой?» И в голове Кроули Азирафаэль краснел, мило поджимая в сдержанной улыбке губы, слегка кивал, соглашаясь. Однако они просто шли в Ритц, Кроули всё также улыбался, гася поднимающееся из глубины души отчаяние. Он знал, что никогда и ни при каких обстоятельствах, Азирафаэль не скажет ему «да» и не предложит чего-нибудь аналогичного. Кроули даже думал, что ангел никогда не понимал, почему демон предлагает ему сбежать вместе. Неважно куда, главное — вместе. Реакция и слова ангела на это предложение говорили Кроули о том, что никогда ничего не будет. Когда они обменялись телами для спасения собственных жизней, демон знал, что Азирафаэль не только видел, но и рассматривал его шрамы. Однако он ничего не спросил, очевидно предполагая, что шрамы получены за все их долгие тысячелетние передряги. Кроули с отчаянием понимал, насколько это было не интересно ангелу. Как раз перед самым приходом Метатрона в книжную лавку, Кроули ощутил, что с его демонской силой что-то не так. Он не мог понять и описать свои ощущения, но с ужасом начал понимать, что добрые дела сделали своё дело. Не стоило лезть куда не просят и нарушать вселенский порядок вещей. А тут ещё эти Нина и Мэгги. Он был в отчаянии, не знал, что делать дальше, но даже в этих обстоятельствах никогда не признался бы Азирафаэлю в том, что происходит. Он просто хотел сказать ему, что, наверное, умирает. Даже не хотел снова звать его на Альфу Центавра. Просто сказать и исчезнуть. Но после того, что именно радостный ангел выпалил ему о предложении Метатрона, демон решился. Но нет, не столько решился, сколько дошёл до границы полного отчаяния. В голове набатом звучало признание, а слова о том, что он может стать ангелом и вернуться на Небеса, показались ему смехотворными и быстро исчезли из головы. Кроули не особенно помнил, что он говорил, доказывал, о чем спорил. Азирафаэль, конечно же, не понимал. «Ты нужен мне!» Демон помнил, как встрепенулось его исстрадавшееся сердце, но быстро понял, зачем он действительно нужен. Тот поцелуй был кошмаром, преследовавшим Кроули каждый день и каждую ночь. Но не столько поцелуй, сколько выражение отвращения, непонимания и обиды на лице Азирафаэля. В тот момент мир Кроули рухнул, окончательно погребая под руинами шесть тысяч лет безоговорочной и безответной любви. В один миг заныли все шрамы, напоминая о том, как пусто и глупо, как он думал, он жил. Азирафаэль ушёл, ни секунды не пожалев. Демон ждал его возвращения. Неделю, вторую, год. А в третью неделю он вдруг обнаружил одну особенность: если сконцентрироваться, как следует, щёлкнуть пальцами, сотворяя чудо, то можно убрать один шрам. Когда Кроули сделал это впервые, то сразу же ощутил, как на толику уменьшилась магическая сила и сущность. Словно несколько молекул отсоединились и растворились в воздухе. Так он обнаружил свою погибель и своё спасение, как ему казалось. Вот так просто можно было ускорить последствие сотворённых добрых дел. Каждая неделя — один шрам. Азирафаэля всё не было. Однажды он отчётливо осознал и понял, что ждать больше нечего. Ждать больше и не хотелось. Ждать было бессмысленно. Ничего не будет. Ничего не будет как раньше. И по-другому тоже не будет. Так Кроули и оказался на Альфе Центавра. Он уже и не знал, сколько времени прошло. Понимал он сейчас только одно — у него остался один-единственный шрам. Неизвестно, что будет, когда Кроули удалит его. Конечно, он был практически уверен в том, что умрёт, растворится в небытии, исчезнет, не оставив следа. Именно так он себя чувствовал, не имея силы даже пошевелиться. Твёрдая земля под спиной, сухой песок под неподвижными руками, глаза, следящие за небом. И только пальцы правой руки готовы к щелчку. Он знает, что сможет сделать это, чувствует. Один шрам. И нет, Кроули, Азирафаэль не придёт и не спасет тебя. Так не бывает.