пробивная пуля

... Очнувшись от звенящего в моем мозгу непонимания я сел в кровати и уставится на часы: без пяти шесть. Черт, провалялся в кровати весь день. С чувством, непонятно перед кем, стыда за испорченное белье, я откинул одеяло и начал спешно собираться на встречу. Из зеркала над раковиной, располагавшейся почти в плотную к койке, на меня смотрело бледное, осунувшееся лицо жалкого человека. Снова ополоснув его руками я попытался стереть убогое выражение с его лица, но лишь снова растрепал челку. 18:05 - черт - прыгаю на одной ноге по-смешному натягивая армейский ботинок. Сегодняшнее видение выбило из меня весь боевой настрой: явление Христа явно не было хорошим знаком. Когда я молил Бога, появился Он, и теперь святость и лик товарища Сталина для меня не отделимы. Но неужели я был сбит с пути, и Всевышний пожелал мне страдать за это? Так я думал уже минуя слякотные лужи по дороге в отель, где ранее проходило собрание. Сдержанно (трусливо. Тут больше подходит это слово) кивнув швейцару, я прошел к лестнице мимо бара возле стойки ресепшна, и уже было намеревался подняться по скрипучим ступеням, как вдруг меня окликнул утробрый мужской голос: - Эй, товарищ Гитлер! Мы здесь! - мужчино улыбается в гусеницу своих усов и широким жестом машет в сторону уютного столика. "Мы?" - успевает пронестись у меня в голове - Здравствуйте, товарищ Сталин - благоговею, когда сухая ладонь стискивает мои костяшки, - А, и вы, Игнатий.. - морщусь, намеренно фамильярничаю, показывая свое презрение. Почему этот недостоинный тип здесь? Разве эта встреча не должна была быть приватной?! - Товарищ Мостицкий предложил внести некоторые изменения в наш план, и я решил, что вам тоже будет интересно послушать - читает мои мысли Я сажусь с краю и мои худые коленки бьются о ножку стола. Мне пододвигают кружку, щедро наполненную Жигулевским. Прячу в ней губы и смотрю на Игнатия: благоговеет, жук, трясется, как сранный осиновый лист - позволяю себе выругаться - видно же, что ни черта он не смыслит ни в делах политических, ни в том, как подобает вести себя с такими людьми, как Сталин: величественными и роскошными мужчинами. Хотя, судя по кокетливой позе, взгляду и закрученным вверх усищам, в том, как общаться с "роскошными мужчинами" этот вертихвост разбирался. От ревности сжимаю губы в полоску и цежу пиво, отвлекая внимание грузина на себя с громким звуком. - Простите, я что-то пропустил? - Игнатий как раз предлагал нам свое видение раздела земель - он смеряет меня пылающии взглядом. Я горд собой, не смотря на чужое раздражение, выпрямляю спину и показательно широко расставляю ноги, как бы случайно пиная ими Игнатия. Иосиф чувствует мой настрой, я вижу это по мелькнувшим искоркам озорства в его глазах. Это то одобрение, которого я ждал весь день: чувствую, что я наконец чего-то стою, и со мной считаются. Теперь червяк здесь не я, а этот мерзкий, недостоинный Его внимания поляк. - Так вот - Мостицкий откашлялся, я закатил глаза - я предлагаю отдать большую часть Польши германии, раз уж не трогать ее совсем не получается - Сталин хмурится - я всего-лишь хочу сказать, что разделять страну это недипломатичный и очень сложный процесс.. - Послушайте! - его перебивают - Вы дорожите своей страной, Игнатий? - из уст Иосифа это имя звучит гораздо более проникновенно, чем из моих. Вижу, как поляк начинает трепетно хлопать ресницами и в страхе кивать, я же стискиваю край лежащего на коленях плаща, чтобы не выдать язвительное замечание. - Тогда я могу предложить вам другое решение. Сегодня мы - смотрит на меня томно - можем поделить вас. А вы сами решите, кому отдать ваше мелкое государство. Я и Игнатий сглатываем одновременно. Он - испуганно, я - с недоумением. План гениального лидера партии мне не до конца понятен, однако тонкая струйка сомнений обволакивает мое сердце. Не может же Сталин иметь ввиду - смотрю, как натруженрая рука нажимом проводит по хилому предплечью президента, а голова на притягательно-мужественной шее заискивающе склоняется в мою сторону - О, Иисусе! Осознание догоняет меня пунцовыми щеками, и я с шумом встаю из-за столика, пытаясь нагнать уже удаляющихся к номеру мужчин. *** Сам не ведая, что творю, оказываюсь прижат своим весом к мягкому матрасу. Мой взгляд упирается в спину Мостицкого, которая закрывает мне обзор на уже вылезающие из петель пуговицы рубашки товарища Сталина. Тусклый свет погоды не улучшает, поэтому я по-страусиному вытягиваю шею, неловко заваливаясь на бок. - Вам не жарко, Адольф - моя оплощность воспринята смешком, а я лишь облизываю пересохшие губы и немо киваю, не в силах пошевелиться - Что же, будете просто смотреть? Осторожней, так не только польшу, но и свою страну потеряете. Эта снисходительная дерзость странно меня не возмущает, но я показательно сдуваю прилипшую на лоб челку и принимаюсь за пуговицы пиджака. Черт, забыл плащ в баре.. Я сосредоточенно принимаюсь за свою рубашку. Дрожащие пальцы не позволяют мне сделать это с такой же четкостью быстротой, как они. Краем глаза замечаю, с каким упоением Игнатий примыкает к чужим узким губам. Мужественные руки сталлина сминают его тощие бока и шарятся по спине, пытаясь ухватиться, промять, продавить. Отвратительно не чувствовать всего этого на себе, поэтому я опускаю взгляд, возвращаясь к одежке. Кажется, я ни с правился еще ни с одной из пуговиц. Жалкое зрелище. *** Откидываюсь на подушки, смотрю промеж своих раздвинутых колен. В комнате на столько жарко, что все стеснение выпарилось. Поплывшим взглядом голубых глаз на приоткрытые в истоме губы поляка. За ним маятником качается рослая, мускулистая фигура. Скольжу глазами по волосам на груди, капелькам пота, стекающим по точеным бицепсам, выше смотреть не решаюсь. Звуков и обрезанной картинки достаточно, чтобы представить на месте Мостицкого себя и ощутить новую волну спазмом накатившего напряжения внизу живота. - Неужели человек, желающий поработить пол Европы не может даже посмотреть в чужое лицо? - сквозь хрипы и стоны произносит Иосиф - Боитесь, что вас не хватит надолго? Ну же, смотрите на меня - видит, как в злости напрягаются мои жевалки - не бойтесь, не растеряете остатки своего мужского достоинства Слышу, как Мостицкий хмыкает себе в локоть. И поднимаю глаза. Приосаниваюсь и выразительно опускаю руку на собственную ширинку. Не разрывая зрительного контакта встаю с мягкой постели и жужжу замком ширинки. Как в тумане, наощупь, чтобы не потерять влияние, которое я на такие драгоценные минуты получил над карими глазами, хватаюсь за худощавое бритое лицо и дергаю вверх, болезненно сжимая чужой подбородок: - Никто - надавливаю большим пальцем на припухшую губу - ни один мелкий президент - второй рукой приспускаю штаны сразу вместе с бельем - который скулит как щенок - резко дергаю бедрами, вжимая чужой нос себе в лобок, активно побуждая поляка к действию - пока его дерут, как последнюю куртизанку - двигаюсь в мягкой тесноте на пробу, не прервавшись на реакцию на окатившее меня удовольствие - не будет хмыкать, пытаясь принизить мое достоинство. Ритимично вколачиваюсь в чужой рот, чувствуя, как по моей руке текут чужие теплые слюни. Размазываю их по бритому подбородку, собираю на пальцах и проталкиваю обратно в рот, на две фаланги. Чувствую, как на моем члене давятся, посылая приятные вибрации. Позволяю себе закатить в неге глаза, и это единственный миг, когда я и товарищ Сталин прерываем зрительный контакт. Это снимает напряжение с обоих - слышу это по сдержанному стону - Звучите так, товарищ Гитлер - скалится на меня, двигаясь ближе. Игнатию такое явно не по душе, но сейчас, казалось, между нами не было чужого тела. Мы оба искали прямого контакта - будто сами не хотели бы быть на его месте - по ушам ласково бьет пренебрежение к поляку - О-о - тонет в стоне - меня бы вы не драли. Вы бы сидели спокойно, пока я не позволил бы вашим рукам прикоснуться ко мне. Вы бы позволили мне использовать вас и ваше - хмыкаю - достоинство как и когда я пожелаю - наращиваем темп одновременно, и мои пальцы цепляются за седую копну волос - и вы были бы мне благодарны, за каждый сантиметр Вас, который я готов бы был принять. Если, конечно, не будете умолять о другом положении дел. А вы будете. Вижу, как Иосиф протягивает какое-то междометие себе под нос. Из-за звенящих стонов и пульструющей в ушах крови перестаю слышать. Еще пол минуты мы просто смотрим друг на друга, и кончаем вместе. Я дышу тяжело, и вместе с воздухом уходит и вся моя спесь, не пойми откуда взявшаяся смелость. Я сглатываю, наспех обтираюсь простынями и как есть, растрепанный, быстрым шагом выхожу из номера. И лишь одна мысль, помимо жгучего стыда греет меня: в след мне смотрели не глаза снисходительного-покровителя, а запуганного, почувствовашего угрозу кареглазого мужчины.