I feel you

Стесняться не уместно Все равно, что от себя прятать свое сердце Прятать его от тебя Друг об друга греться Мы не каждый за себя Будто уже несколько жизней подряд Но нам не тесно Даже если некуда друг от друга деться Так было не всегда Я не слышал сердце Я не различал цвета Твоими глазами я полюбил себя

***

      За окнами маячил лениво пролетающий снег, бепорядочно взвивающийся временами из-за редких порывов ветра. Зима в этом году началась раньше обычного, но земля ещё хранила тепло осеннего солнца, и снежинки бесследно таяли, едва касаясь поверхности.       Растянутая серая футболка едва ли защищала от сквозняка, гуляющего по комнате из-за приоткрытого окна. Сынмин зябко передергивает плечами и равнодушно дёргает ткань шторы, отрезая себя от потока холодного воздуха. Серость царившая в его разуме и сердце, казалось, уже переполза в реальность, обесцвечивая все вокруг. С губ слетает тихий вздох - по привычке, а не из-за необходимости.       Сынмин никогда не был особенно жизнерадостным или активным, скорее спокойным, серьёзным и сосредоточеным. Его внимание всегда было в той или иной степени направлено вглубь него самого, и по мере взросления это проявлялось только сильнее. Нет, он не был пессимистом или кем-то, из разряда вечно недовольных мрачных людей, но сказать, что когда-либо испытывал невероятные эмоциональные всплески и приливы радости, не мог.       Особенно сильно в этом он контрастировал со своим троюродным братом - Феликсом. Вот вокруг кого всегда царила атмосфера теплоты, детской свободы и радости. Енбок с самого детства был окружён вниманием и каждый, кто имел возможность познакомиться с ним, заряжался его тёплой энергией.       Если грустил Феликс, грустили все его близкие и друзья. Такой, во многом яркий, дружелюбный человек не создан для страданий.       Когда грустил Сынмин... В общем-то, он не мог сказать, что когда-то по настоящему испытывал что-то подобное. Конечно, как любой другой человек, он чувствовал грусть, когда смотрел печальный фильм; испытывал скорбь и печаль, если умирал кто-то из близких; расстраивался за своих друзей, когда у тех бывали тяжёлые времена... Но своей личной грусти в нем словно не было, равно как и пылающей радости. Большую часть времени он был спокоен, и до определённого возраста даже не понимал, что чем-то отличается от других, полагая, что это норма для каждого.       Некоторые осуждали его, называя черствым и безэмоциональным идолом, кто-то тайно восхищался, считая это хладнокровностью. Самому Сынмину до этого не было никакого дела. Его никогда не волновало чужое мнение настолько, чтобы задуматься о переменах в себе.       Вероятно, он так и прожил бы обычную, крайне типичную жизнь среднестатистического гражданина любого государства. Отучился бы на подходящую, перспективную, по меркам времени, специальность, отработал необходимые несколько десятков лет на какой-нибудь непримечательной должности, может быть даже завёл бы семью... Хотя в последнем сам Ким сильно сомневался. Терпеть его характер были готовы немногие, если точнее, то исключительно единицы, знавшие его близко и на протяжении многих лет. Новые знакомства его не прельщали, да и, если честно, он слабо представлял себя, приходящим домой, целующим в щеку жену и улыбающимся выбегающим навстречу детям. Таким был его отец, но не сам Сынмин.       Каждому своё - так каждый раз отвечал Ким на обеспокоенные вздохи и укоряющие взгляды матери.       Да, именно так все и было бы, не встреть он Хенджина.

***

      Столкнувшись с ним впервые на вечеринке у Феликса, Сынмин не почувствовал абсолютно ничего. Как и всегда. Он не любил вешать ярлыки на людей и у него не было в привычке давать оценки первым встречным. А потому, когда их в спешке представил друг другу общий знакомый, Сынмин вежливо поздоровавшись, мысленно отметил имя парня и спокойно вернулся к своему прежнему занятию, не вспоминая о нем вплоть до следующей встречи.       Событие не заставило себя ждать и они столкнулись уже на следующей неделе в библиотеке кампуса. Желанием начинать диалог Сынмин не горел, но Хван поздоровался первым. Оказалось, что Хенджин, запомнил его и даже узнал. Между делом выяснилось, что тот старше его всего на пару месяцев и недавно перевёлся в их университет, несмотря на то, что была середина выпускного года. Семейные обстоятельства - так пояснил Хенджин в ответ на удивление Сынмина.       Ким всегда был хорошим слушателем и, видимо, оказался как нельзя кстати парню, не успевшему завести здесь друзей и не имевшему возможности просто поговорить с кем-то. Он был не против послушать рассказ Хенджина, так же, как оказался не против выпить кофе в близлежащем кафе, куда его пригласил Хван в благодарность.       Сынмин с небольшим удивлением подметил, что парень лёгок в общении, не кажется замкнутым, к тому же, по меркам общественных стандартов, явно красив. Странно, что до сих пор не обзавёлся друзьями и знакомыми, ведь по опыту, за такими обычно ходили толпами.       Единственное, что добавилось для Сынмина к первому впечатлению о Хенджине, так это то, что тот не напрягает его своим присутствием и манерой общения. Хотя, вероятно, причина была в том, что старший искал подход и был крайне осторожен. По крайне мере, так Сынмину подумалось. Сам он никогда ни к кому подход не искал, говорил, что думает, если его спрашивали или если он того хотел.       Очевидно, у судьбы были какие-то свои планы, потому что с того дня парни постоянно оказывались рядом по воле обстоятельств.       У них было окно в среду в одно и то же время, которое они проводили в библиотеке за подготовкой к экзаменам. Тусовались в одной компании, потому что Феликс быстро сдружился с Хенджином, что не стало для Сынмина открытием, потому что Феликс, казалось, дружил со всеми. А ещё ходили в одну группу по английскому, и отличало их друг от друга в этом только то, что Сынмин был прилежным и способным студентом, а Хенджин будто попал туда случайно, потому что язык давался ему не очень хорошо, что каждый раз забавляло Кима. Вообще, он думал, что Хенджин сам по себе был забавным. Несмотря на свое внешнее изящество, он был довольно неуклюж и временами излишне драматичен, что выглядело для спокойного парня особенно комично.       Так, понемногу, за пару месяцев, Сынмин привык к постоянному присутствию Хенджина в своей жизни. Хван уверенно встал в один ряд с его давними друзьями, словно давно знал парня. Он никогда не задавал лишних или неуместных вопросов, не силился разгадать, что скрывалось за молчаливостью младшего и не осуждал его за редкое проявление эмоций. Лишь по своему обыкновению, пытался ненавязчиво растормошить и вовлечь в активную жизнь их небольшой компании, да и то только потому, что это просто было частью его характера. Сынмин, в свою очередь, вёл себя с ним привычно спокойно и продолжал жить как обычно. Но была все же одна деталь, изменившая будни парня, кое-что, не дававшее ему по прежнему дрейфовать в обыденном спокойствии с самим собой. Он не понимал Хенджина. Не в привычном смысле, как не понимают иностранцев или людей с отличными от твоих ценностями. Это было что-то на ином уровне.       Сынмин привык анализировать каждое действие и слово, как свои, так и чужие, привык расставлять все для себя по полочкам, просто и понятно. Хенджин же постоянно удивлял его несоответствием сделанным выводам, и это ломало привычные установки Кима.       Хван не был трудно читаем, не хранил устрашающих тайн, вёл себя открыто и даже был искренен, но что-то в нем не давало Сынмину покоя и это сильно сбивало с толку. Ким не был большим любителем загадок, не отличался особым азартом, поэтому, после осознания и пары недель терзаний, решил, что оставит это до подходящего случая.

***

      Сынмин быстро шагал по длинной аллее, уткнувшись носом в мягкий ворот пуховика и прогоняя в голове последовательность домашней рутины. Возле самого подъезда из мыслей его вырвал тихий окрик и рука, крепко ухватившая за рукав. Резко обернувшись, парень столкнулся взглядом с Хенджином, которого ожидал сейчас увидеть меньше всего.       - Сынмин... - голос старшего звучал неуверенно, словно ему стоило больших усилий заговорить. Губы приобрели иссиня бледный оттенок, что говорило о том, что парень долгое время провел на морозе, вероятно, дожидаясь самого Сынмина.       - Привет, Хенджин. Что ты тут делаешь? Что-то случилось?       - Сынмин, пожалуйста, слушай, мы можем... Я могу... - слова и торопливый тон парня заставляют младшего нахмуриться и быстро принять решение.       - Пойдём в квартиру, там расскажешь.       Парень быстро потянул застывшего на месте Хвана за собой. Зайдя в квартиру, тот все также находился в заторможенном состоянии, вздрагивал от вопросов и прикосновений, и казалось, был невероятно напряжен где-то глубоко внутри себя. Сынмин хмурится все больше, понимая, что случилось что-то из ряда вон, если Хенджин ведёт себя таким образом. Он знал, что сколько бы старший не раздувал из мухи слона, не устраивал спектакли, играя роль королевы драмы, действительно впечатлительным парень не был.       Сынмин усадил его на диван, принёс из кухни стакан с водой и аккуратно сел рядом, внимательно рассматривая чужое растерянное лицо. Он терпеливо подождал, давая старшему время собраться с мыслями, но когда прошло несколько долгих минут, а тот так и не заговорил, Сынмин осторожно коснулся его плеча. Хенджин в очередной раз вздрогнул и, словно вынырнув из под толстого слоя воды, судорожно вдохнул. Он перевёл взгляд на руку младшего, все ещё лежавшую на его плече, а потом вновь уткнулся взглядом в стол и, наконец, заговорил. Пока Хенджин рассказывал, Ким молча слушал его, не перебивая, как делал всегда, наблюдая, как вместе со словами из юноши выливается напряжение и плечи медленно опускаются, расслабляясь.       Искренность Хенджина поражала, и Сынмин внутренне испытал восторг от мысли, что парень выбрал доверить именно ему свои личные невзгоды и переживания. Когда Хенджин объяснил суть проблемы, которая напрямую касалась его семьи, он на секунду запнулся, а затем, тихо выдохнув, зажмурил глаза, из которых грозили пролиться слезы. Сынмин тактично отвёл взгляд, давая старшему прийти в себя и когда тот вновь смог говорить, он быстро выпалил, заглядывая Киму в глаза:       - Прости, пожалуйста, за это. Мне просто нужно было рассказать кому-то... Рассказать тебе. Только никому не говори, пожалуйста! Не хочу, чтобы остальные знали. - во взгляде Хвана читалась такая преданность, что Сынмин невольно задержал дыхание, а потом внезапно ощутил касание ледяных пальцев на своих запястьях.       И в этот момент его словно током прошибло от осознания - Хенджин настолько прекрасен в своих искренних порывах, что заставляет его чувствовать. Яркие, неизведанные прежде эмоции вихрем ворвались в сознание, взрывая все внутри, будто случайно оброненная искра настигла тротиловый склад. Кровь запульсировала в ушах, перекрывая быстрый поток чужих слов, и только жалкие крохи былого самообладания позволили Сынмину хрипло прервать парня.       - Всё.. Хорошо. Не переживай об этом.       С этого момента жизнь обычного парня, Ким Сынмина, разделилась на до и после. И если быть полностью честным хотя-бы с самим собой, то он точно не хотел возвращаться к прошлому себе. Ощутив весь тот спектр чувств, Сынмин хватался за малейшую возможность провести время с Хенджином, мир будто заиграл новыми красками. Он был как изголодавшийся по ласке щенок, которого забрали с улицы в теплый дом. Хван стал для него глотком свежего воздуха, свободой, лишиться которой теперь было его самым страшным кошмаром.       Хенджин, в свою очередь, чувствовал спокойствие, исходящее от Сынмина, окутывающее и дарящее такую нужную в его жизни стабильность, а потому сам неосознанно привязывался все сильнее, и привязывал к себе младшего. Сынмин наконец разгадал загадку всей своей жизни и как ребёнок радовался возможности окунуться в новые для него впечатления. Ему не нужно было понимать Хенджина. Теперь нет, когда он его чувствовал.       Каждый из них запомнил момент, когда за посиделками, на том же диване в квартире Сынмина, они оба умолкли, поддаваясь моменту, и столкнулись губами на пол пути друг к другу. Поцелуй был нежным, осторожным, невероятно мягким и сладким. Это так сильно кружило голову, что сдерживать себя больше не представлялось возможным ни для кого из парней.       Вскоре, все вокруг заметили изменившиеся отношения между этими двумя, но зная о характерах обоих, смиренно молчали, ожидая когда они позволят своим чувствам раскрыться. А когда, наконец, Хенджин в один из совместных вечеров в кругу друзей, покрываясь едва заметным румянцем, объявил, что они пара, ни для кого не стало потрясением. Феликс, по своему обыкновению, сердечно радовался за друзей, так, что даже расцеловал сморщившегося Сынмина в обе щеки под одобрительный громкий гул голосов и тёплый смех Хенджина. В тот момент Ким невольно вспомнил тот самый день и от нахлынувших чувств улыбнулся так ярко, как не улыбался никогда в своей жизни.       Про себя он вновь повторил, что этот момент никогда не забудет. В голове так и крутилась картинка: последние полноценные выходные перед выпускными экзаменами, Хенджин сидит рядом, тесно прижавшись к нему и закинув ноги на его бедра. На фоне приглушенно бубнит какое-то очередное популярное шоу, забытое за легко текущим разговором. А потом атмосфера незаметно меняется, они снова тянутся друг к другу как и всегда, боясь разрушить момент лишним неосторожным вздохом и их губы соприкасаются, как сотни раз до этого. Только все ощущается так невозможно сильно, что заставляет хвататься за чужие плечи, а потом искать крупные ладони, чтобы переплести пальцы. Внутри Сынмина тогда точно взорвались тысячи звёзд, образуя новые галактики, которые отразились в глазах напротив, когда он услышал хриплый от долгих поцелуев голос Хенджина:       - Пожалуйста, пусть теперь ты будешь моим.       И он без раздумий прыгнул в эту пропасть, доверяясь целиком также, как доверялись ему. Отдал всего себя зная, что Хенджин подхватит его и не даст упасть. А даже если он разобъется... Чтож, вероятно, это будет самым лучшим концом, потому что Сынмин не представлял, что могло случиться что-то лучшее в его жизни, чем этот человек.

***

      И вот сейчас, стоя на замерзшей от осенних сквозняков кухне, он понимал, как же сильно ошибался. Он просто бесславно сгорел, как любой, кто слишком близко приблизился к солнцу. Только вот Сынмин явно не был фениксом, способным восстать из пепла, который теперь покрывал каждый миллиметр его реальности.       Хван Хенджин покинул его также неожиданно, как ворвался в его жизнь, забрав с собой каждый яркий момент, каждый оттенок чувств, заполнявший изнутри и даривший желание жить. Сынмин все не мог смириться с тем, что теперь его жизнь вернулась в прежнее русло, когда картинки однотонных будней медленно истлевали словно фотографии в давно забытом альбоме. Как бы он ни старался, без Хенджина у него не было возможности чувствовать. Он ощущал себя маленьким мальчиком, получившем в подарок на день рождения калейдоскоп, который по неосторожности разлетелся вдебезги, и теперь попытки собрать цветные стекла только оставляли новые саднящие порезы на кончиках пальцев. Так нелепо и до ужаса глупо...       Приятные воспоминания в мыслях сменяются другими, будящими скребущую боль в районе груди. Кажется, теперь Сынмин снова не способен испытать что-то столь же сильное, а потому даже это ощущается для него обыденно нейтральным, с лёгким привкусом горечи и разочарования.       Лето, проведённое в неизменной компании любимого человека было самым запоминающимся, но все хорошее когда-то заканчивается, так ведь? Лицо Сынмина остаётся безразличным, когда он думает о событиях двухмесячной давности. Он очень хорошо помнит, как Хенджин пришёл к нему крайне возбужденный новостью: его пригласили на стажировку в Америку! Он долго без остановки рассказывал какие возможности предоставит ему эта компания, периодически по привычке сжимая ладони Сынмина в своих руках. В тот момент на губах Кима играла мягкая улыбка, ровно до той секунды, пока осознание не накрыло его. Хенджин уедет. Уедет строить новую яркую жизнь в другой стране, оставив его в сером одиночестве.       Старший не сразу заметил перемены в своём парне, а позже он долго не решался начать разговор, роясь в ворохе смутных догадок и опасений. День отъезда приближался со скоростью железнодорожного состава, и Сынмин мирился с неизбежным день ото дня, уже чётко понимая, что не сможет себе простить, если не даст Хенджину уехать за мечтой. Искреннего и свободного Хенджина нельзя было удержать в клетке подле себя и Сынмин ненавидел себя, потому что его грела мысль о том, что Хван может остаться ради него.       Хенджин пребывал в растерянности, все чаще замечая, как младший отдаляется от него и превращается в безмоциональную куклу. Он не знал что делать, руки опускались все сильнее с каждым равнодушным ответом. И Хенджин срывается. Он кричит на Сынмина, пока тот молча и покорно слушает всё, что Хван выплескивает на эмоциях, принимает все так, будто заслуживает это и в старшем что-то трескается. Человек, которого он так любил, который был его тихой гаванью и поддержкой, стоял перед ним словно чужой незнакомец.       Вечером они мирятся и Хенджин засыпает на плече Сынмина, обхватив его своими длинными руками и тревожно вздыхая всю ночь.       Но после того случая все неуловимо меняется. Они ссорятся, спорят по пустякам, срывая друг на друге раздражение, нарастающее как снежный ком. Попытки поговорить не приводят ни к какому результату. И вот на неделю раньше назначенного вылета Хенджин собирает вещи. Он тихо целует Сынмина в бледную щеку и закрывает за собой дверь.       Начальник на работе предлагает Киму выходной, видя его болезнный вид, но тот отказывается и начинает впахивать с удвоенным усердием, стараясь уйти с головой в работу. Феликс звонит ему каждый вечер, иногда невзначай роняя слова о том, что переживает о Хенджине. Каждое упоминание о нем Сынмин упрямо игнорирует и вскоре после отъезда Хвана брат оставляет попытки растормошить этим парня.       Первый месяц пролетает незаметно, середина осени приносит с собой хмурую тишину и первые холодные ветра. На работе Сынмину обещают повышение, Феликс начинает отношения и расстаётся, будни безжалостно поглощают всех без исключения. Старый номер парень сменил ещё раньше, спустя три дня после того, как самолёт Хенджина приземлился на другом континенте.       Сейчас, по прошествии этих пары месяцев, Сынмин жалеет, что тогда принял это решение, но менять что-то уже поздно и он проглатывает очередную порцию смирения. С сухих губ слетает слабый вздох и парень мотает головой, развеивая чужое лицо, стоящее перед глазами, словно отпечатавшееся на изнанке век. Он тихо выходит из кухни, шлепая босыми ступнями по голому полу и устраивается на широкой кровати в спальне, не замечая, как засыпает, сернувшись в комочек, под монотонный гул фильма.       Ему снится такой приятный сон... Прохладные пальцы приятно успокаивают лихорадочный жар щёк и он слепо тянется за прикосновением. Сейчас внутри нет никаких тревог, потому что в этом сне Хенджин снова рядом. Так близко, так привычно нежно и трепетно, что сердце заходится в груди, рождая улыбку, и Сынмин чувствует, как из горла вот вот готов вырваться уже забытый смех. Но вместо ожидаемого звука собственного голоса он слышит, словно со стороны, хриплый надрывный кашель и чужой, успокаивающий, с тенью озабоченности шёпот. Мозг тяжело пробирается сквозь болтоную трясину сна к реальности, веки тяжёлые и ему едва удаётся разлепить глаза. Ещё не отошедшее от сонной дымки сознание рисует ему знакомый силуэт рядом, а спустя мгновение Сынмин наконец окончательно просыпается. Или так ему кажется. Потому что когда он видит человека, сидящего рядом на его кровати, он уверен, что продолжает находиться в царстве грёз.       Зрение предательски долго фокусируется, а из груди снова рвётся хрипящий кашель. Наконец, едва успокоив дыхание, парень снова поворачивается к фигуре и, когда прохладная ладонь касается лба, он видит свое отражение в чужих глазах. За секунду он перестаёт дышать вовсе. Хенджин в мягком кремовом свитере сидит перед ним, словно болезненная фантазия - двинешься и она рассеется как утренний осенний туман.       Старший дрожащими ладонями обхватывает запястья Сынмина, а после порывисто прижимается всем телом к самой груди, ломая натиском ребра и сдавливая мечущееся в панике сердце. Где-то в районе шеи он слышит приглушенный полный отчаяния стон, щекочущий горячую кожу, покрытую испариной. А затем медленно, неверяще обхватывает руками родные плечи, вдыхая знакомый запах, и жмурится до белых пятен перед глазами, упрямо мотая головой.       - Нет. Ты же не мог. Я же отпустил тебя... - он говорит и даже не слышит себя, настолько невнятно выходит. Но Хенджин все понимает. Потому что Сынмину никогда не нужно было говорить рядом с ним.       Хенджин отстраняется, моргает, сбрасывая влагу со слипшихся ресниц, однако его щеки сухие, и Сынмин не может сдвинуться с места, неосознанно крепче сжимая руки на чужой одежде. Распахнутыми глазами он смотрит на парня перед собой и через секунду его сносит волной задыхающихся слов, вскрывающих грудную клетку.       - Минни, я здесь. Я правда здесь. Потому что ты самый прекрасный, самый невероятный в этом мире. - Хенджин захлебывается в тишине комнаты, обхватывая широкими ладонями чужие щеки.       - Твои прекрасные губы, твои глаза, в них вся вселенная отражается, ты знал об этом? Ты такой невыносимо красивый, у меня каждый раз дух захватывает. И такой чертовски милый иногда... Твоя божественная улыбка, такая яркая, прекрасная, ценная... Твои скулы, линия челюсти... Руки твои.. Твоя шея.. Я хочу целовать твою шею вечность, хочу чтобы тебе было хорошо, чтобы ты был счастлив. Я хочу умереть в твоих объятиях, черт возьми! Мне нельзя было уезжать, ты не должен был отпускать меня. - старший склоняется к его лицу и столкнувшись с чужим лбом своим шепчет, выдыхая в самые губы:       - Я так люблю тебя, так сильно... Ты такой идеальный... Твои ноги, идеальная кожа, твоя талия... Плечи, запястья, пальцы... - он мотает головой, сбиваясь, словно хотел говорить совсем о другом. - В тебе все настолько чудесно... Ты ведь знаешь, что ты самый прекрасный мужчина во всей вселенной? Пожалуйста, ты должен это знать. Ты самый, самый... Я хочу чтобы ты был моим. Я больше не отпущу тебя, только будь моим, пожалуйста! - горячие слова срываются с губ Хенджина, будто он бредит.       И Сынмин вновь ощущает это. Ощущает, как внутри нестерпимо жжёт, как серая корка вокруг его сердца осыпается трухой к его ногам и он снова чувствует. Он чувствует Хенджина каждой частью своей бесцветной души и сейчас нет ничего важнее этого.       Он прерывает поток чужих слов, перекрывая обоим кислород, чтобы они смогли дышать друг другом, когда накрывает губы Хенджина своими. Даже если он просто бредит от жара болезни, настигшей его из-за зимних холодов, если все это плод его больного сознания, он готов остаться тут навсегда.       Пока руки Хенджина держат его, он не может упасть. Он снова жив, потому что чувствует.