автоматизация

до вылазок в бездну обязательно должна была разразиться буря. подопечные рядовые фатуи пропадали без вести, безыскусные ругательства то и дело раздавались эхом по коридорам заполярного дворца, где проходили собрания, в лаборатории доктора бились колбы, и со столов летели бесценные образцы каких-то уникальных тканей со сложным названием. "без меня вы бы были ничем," — звучало настолько уверенно и отчаянно, что всем оставалось только терпеливо молчать и ждать заветного дня, когда отправляется экспедиция в бездну. его не всегда ожидали на собраниях, и он не позволял себе приходить без приглашения, но за несколько дней до его командировок, во время речей педролино, его можно было обнаружить шумно и многозначительно вздыхающим где-то в углу зала за спинами предвестников. после вылазок в бездну он возвращался очень молчаливым. в этот раз по возвращении он не появился перед предвестниками ни разу; добравшись до своей комнаты, располагавшейся этажом ниже лаборатории доктора, он исчез на несколько дней из жизни всех чиновников. панталоне накрывал стол в своём особняке для всех коллег, но его не звали туда ни разу; к тому же он не нуждался в еде и мог беспрепятственно прожить без питания сколько угодно вечностей в своей уютной маленькой комнатке без окон. должно быть, панталоне об этом тоже знал. после командировок койка в углу комнаты с белоснежной простыней казалась ему цветущим оазисом; он мог часами сидеть прислонившись к покрытой ледяным металлом стене и смотреть на цветную лампу, стоявшую на тумбочке. это загадочное изобретение доктора, любезно установленное в его обители, меняло цвета, и он, пустым взглядом уставившись на светодиоды, сгибал спину, ноги и руки и застывал в таком положении на несколько часов. он долго разглядывал лампу, прислушиваясь к гудящей пустоте своих мыслей, а потом внезапно приходил в себя, и это ощущение всякий раз было неожиданно мерзким. сознание собственных далеких чувств доходило до него с трудом, когда он обнаруживал себя в таком состоянии, поэтому он тормозил и не мог никак продолжить логическую цепочку, безуспешно пытавшуюся зародиться в его голове. он не стремился проводить время здесь; он не прикладывал усилий, для того чтобы выглядеть одиночкой, не пытался быть для всех остальных загадочным: он просто не мог выйти из комнаты. в этот раз ему сломали ноги. ему было нечего есть и пить, поэтому он не мог развлекать себя чревоугодием; он не мог выйти на улицу и посмотреть на снег и разговаривать было не с кем: доктор куда-то пропал, оставив в лаборатории какого-то надоедливого клона, который вовсе не помнил о том, что в его подвале примитивно внимательно разглядывает лампу. он пытался писать отчёты о рядовых, которые были с ним в бездне и остались там, но, похоже, что-то было не так с нервными окончаниями в руках тоже, потому что писать ему не удавалось. он не рвал со злостью листы, исписанные кривым почерком, он откладывал их в сторону, по-прежнему глядя вникуда. ему не нужно было думать и говорить, когда рядом не было никого, поэтому он ни о чем не думал и молчал. ему помогли добраться только до самой столицы, потом солдаты оставили его и бодро отправились в госпиталь. он мог медленно идти, но каждый шаг его сопровождался болью, пронизывающей всё его искусственное подобие костного мозга. у доктора не хватало времени доработать шарниры и кости, поэтому тело было непростительно хрупким. он не знал, сколько времени он уже сидел в своей комнате один, потому что не мог отличить мелькающие в его сознании кадры от вспыхивающих светодиодных огней; ему не могло прийти в голову, что на самом деле это вовсе могло быть нечто иное — какие-нибудь крохотные искорки, короткое замыкание в его сломанных мозгах. он любил думать: обычно построение схем в уме доставляло ему большое удовольствие, структурирование информации, которую неохотно принимали его органы чувств, ощущалось для него также, как для людей чувствуются прикосновения к чувствительным зонам кожи. сейчас он не мог думать. он потратил в бездне все силы, что у него оставались, и теперь ему доставляла невыносимые страдания каждая попытка воссоздать нейронные связи, поэтому он даже не жаловался, что был вынужден проводить дни напролёт в одиночестве. ему нужно было техническое обслуживание, но он был готов развалится на части от мысли о встрече с человеком. потому что когда он один, он может не думать ни о чем. но когда с ним рядом кто-то есть, он должен соответствовать: ему тоже придется быть. через несколько дней к нему заглянула прекрасная леди. — ждёшь своего принца на белом коне? если бы он оторвал взгляд от лампы и посмотрел на неё, она, наверняка, вздрогнула бы от его мёртвого выражения лица. у него не было сил. — можешь расслабиться - он уже вернулся. ох. — он наверху в лаборатории и, кажется, в очень хорошем настроении. всё стало хуже. женщина высокомерно усмехнулась своим собственным словам, но ненадолго застыла в проеме; в движении её руки, готовящейся взяться за тяжёлую дверь, мелькнула нерешительность. его челюсть скрипнула. он услышал тихий треск внутри своей черепной коробки, но все же открыл рот. — ты... можешь опустить тот момент, когда притворяешься, что я тебя волную. через долю секунды прекрасная леди звонко расхохоталась, махнула своим шлейфом и захлопнула дверь. она уже забыла о маленьком ничтожном порыве подать ему костыли из лаборатории, который зачем-то возник в её голове мгновением ранее. её шаги отдалялись, и скоро снова воцарилась тишина. доктор будет злиться, если он не придёт к нему. но сейчас, пока что, доктор в хорошем настроении, значит ему нужно торопиться. потеря сознания реальности как ничто другое хорошо влияла на него, когда он пытался встать с койки, старался опираться на стены бесконечного коридора и тяжело дышал: он не нуждался в дыхании, но почему-то тихие выдохи и скулеж, который вырывался из его пустой груди, облегчали боль. он не мог собрать воедино в своей голове ни одного предложения, ни одного образа. все разваливалось и тонуло в вечной пустоте, которой он жил. — ах, это ты! доктор прекратил напевать прилипчивую мелодию и радостно раскинул руки, приветствуя силуэт, возникший у входа в лабораторию. доктор действительно выглядел исключительно счастливым — надежды куклы, что прекрасная леди обманывала его, разбились в пух и прах. как это было больно. он хотел молчать; он отдалённо чувствовал загорающееся в груди пламя: оно жгло изнутри и было ещё больнее, чем любые внешние неполадки с его хрупким телом. он хотел впервые настоять на своём и не пытаться напрячь мышцы своего лица, просто дать себе не притворяться хотя бы единожды. — проходи скорее, чего же ты ждёшь? - доктор звучал искренне и необыкновенно мягко. короткий вдох. — мне сломали там... внизу. трещины на коленях и ступнях... "я не могу сделать ни шагу." — ничего себе! сегодня у нас много работы, ха-ха. доктор отвернулся к столу и продолжил мычать тот же мотив в мажоре, звеня склянками. кукла знала, что на неё не смотрят. её губы изогнулись в кривой улыбке, успешно подавляющей гримасу боли. он дополз до стола и кряхтел, пытаясь на руках приподняться выше, но силы рук не хватало, а ноги уже болтались, как бесполезный металлолом. доктор отвлекся от уборки своего рабочего пространства и обратил внимание на куклу; он подхватил её двумя руками и усадил на стол напротив себя. кукла странно неровно дышала, её голова была слегка опущена, а руки дрожали от напряжения. доктор, приговаривая что-то невнятное, стянул ткань, прикрывающую ноги куклы, и слегка отошёл, любуясь зрелищем, которое предстало перед ним. его настроение никуда не улетучилось: он удовлетворенно засмеялся. кукла, взгляд которой был пустым и потерянным, отчаянно приподняла голову и улыбнулась мужчине, как только он снова посмотрел на неё. — по колено сегодня снимем, сюда шарниры у меня готовы. понравятся тебе такие? — доктор спокойно задавал ему вопросы, и ему было страшно ответить что-то невпопад, поэтому он, слушая скрип и треск в своём черепе, думал-думал, что нужно делать. — да, они выглядят... более новыми. — голос куклы ломался из-за попыток придать речи эмоциональность. — верно подмечено! доктор снова скалил свои острые зубы. — вчера я заключил договор с мудрецами академии, кое-кого ждёт счастливое будущее. кукла улыбалась обреченно, испуганно изучая жесты доктора, закрепляющего шарниры на ногах, отделенных от тела, пытаясь определить, не поменялось ли что-то. — вы... шли к этому всю жизнь... — ты прав, куколка. будущее гораздо ближе, чем тебе кажется. он словно был добрее. ему казалось, что у него из глаз могут потечь человеческие слезы, то ли от этого страшного тепла, то ли от отчаяния, в котором он растворялся с каждой секундой нахождения рядом с доктором. — я не хочу тебе делать красивые шарниры вместо суставов стоп... это будет слишком энергозатратно. ты же можешь поносить обувь или носки? кукла созерцала операцию на живой ткани с какой-то выдавленной из пустоты нежностью. — я могу. спасибо.