Изгнанная из ада.

Порочная. Так меня изо дня в день называли в монастыре. Грешная. Так меня каждый день называл святой отец. Послушная. Такой я должна была оставаться на протяжении всей жизни. Рассвет. Он всегда был безумно красивым и далеким. Я любовалась им из небольшого окна своей комнатки по утрам, пока остальные спали. Он был необычным, по-особенному привлекательным и в каком-то смысле загадочным. Я смотрела на него, смотрела и не могла оторваться. Мне казалось, что рассвет-это предзнаменованием чего-то нового, определено хорошего, но шли бесконечно долгие дни, ничего не собиралось меняться. Я жила в дне сурка и мне осточертели рассветы, я их возненавидела. Они стали значить исключительно начало новой службы, нового дня в аду. Утро тяжелое, подниматься не хочется, все спали по семь часов максимум. Смутно помню, как мы одевались, все было доведено до автоматизма. Встала, умылась ледяной водой из тазика, стоящего на деревянной табуретке. Надела длинное, простое платье. Из волос сплела косу, да лентой подвязала, голову платком покрыла. Постель заправила, другим помогла, и все бы ничего, но все происходит в тишине, мучительной и ужасной. Сначала она не напрягала, с ней было даже легче, но потом она превратилась в пытку. Она давит на уши и кажется, что лучше пронзительный крик, чем эта тишина, звенящая в ушах громким эхом. Все оделись, вышли в коридор, построившись у лестницы. Я ненавидела и ее, в прочем, как и всё вокруг. Она была длинной, а еще длиннее казалась, когда я оттирала ее несчастным клочком ткани, именуемой тряпкой, замаливая свои грехи. А из всех стен только и раздавалась одна единственная фраза, повторяющаяся всегда и везде: «Во имя слова Божьего служим, во имя слова Божьего и умрем». Это было тяжелое время. Мать моя называла это место женским монастырем, но смотря правде в глаза сквозь года, я прекрасно понимаю, что это была секта. Секта, из которой я чудом сбежала, вновь полюбив рассветы.