Невеста и Жена

Если бомбы повзрываются, люди умрут. Как мать нерожденных поколений, я против. Пеппер

Она была самой красивой невестой. Это случилось весной — тот день Лукреция будет вспоминать с привычной ненавистью, колющей подушечки пальцев и обречённостью, утопающей в глубине очей. Тот первый день весны она возненавидела. Лукреция смотрела в никуда; взгляд её был пуст и лишь руки слегка подрагивали. Она этого больше не вынесет. — Я этого больше не вынесу… — Лукреция? Она ненавидела этот голос, ненавидела их голоса, ненавидела их всех! Нужно было пощадить себя и выпить яду ещё тогда, одетая в яркое розовое платье, обещающее рассвет будущего дня. — Лукреция. Надо было съесть тогда больше мяса, и умер бы не только Раймондо, но и она. — Лукреция. Пред ней предстала фигура очень жестокой и жёсткой женщины; её зовут Оттавия. Когда-то давно они весело шептались, что будут крёстными друг у друга, случись дети. Когда-то давно они были подругами… когда-то. Лукреция подняла ненавистные сухие глаза и акушерка с тазом мёртвого плода поспешно удалилась, не смея поднять головы: все знали, что покой Восьмой — это покой жены её родного покойного брата; но как осчастливить ту, что была запертой рабыней? Как же протянуть руки к небесам, если руки твои отобрали? Если крик твой забрали, если рот твой зашили, если слово твоё обломили… если. — Одиннадцатый, — обескровленными губами произнесла Лукреция. Бог ли наказывал её? Или же… это Вонгола примерила на себя лицо Бога? Оттавия прятала яд в рукавах и любящую ненависть за маской печали и понимания; она была так сильно влюблена, что почти убила собственного брата, лишь бы женщина досталась ей. Она с детства была такой. Оттавия. Восьмая. Грубая, прямолинейная — чем дальше запретный плод, тем он желанней. Грех женщине любить другую женщину. Но Оттавия внушила себе, что она — единый Бог, она — единый Царь и Господь, что лишь она способна вершить правосудие… Это случилось шесть лет назад; она танцевала для меценатов своего колледжа, и танец направлял её, а не она — танец. Огонь жёг жилы, и счастливая когда-то девушка выдыхала его — прямиком на сцену; прогибалась, словно не состояла из костей и мышц; и, спрятав своё лицо, умело привлекала внимание своими глазами, стреляющими во все стороны. Была ли это её вина? Тогда её заметил будущий жених. А после — муж. Лукреция, видит Бог, не хотела этого брака; кто её стал слушать? Они все немы, они все глухи, они все слепы. В первую брачную ночь он взял её насильно — так сильно не справлялся с собственной одержимостью, — и жизнь Лукреции стала настоящим Адом; лучиком света в ней была Оттавия, пока… Пока гнилая внутренность не показалась наружу. Лукреция желает смерти. Всем? Или себе? Может быть, Богу, что обременил её на подобные страдания. В первую свою беременность она выпила яд. Маленькая малышка просто не родилась; второй мальчишка родился мертворождённым. Кто желал ей смерти? Все, кто не хотел, чтобы родился Девятый или Девятая Вонгола. Лукреция видела яд, видела потемнение серебра, но продолжала с извращённым чувством долга есть столь сладкий яд; каждый раз она погибала на глазах супруга своего и каждый раз молилась, чтобы этот был последний. Отвернулся ли Бог от такой грешницы? Отвернулся… Отвернулся. Одиннадцать выкидышей. Кто-то действительно умирал случайно; кого-то травили; а кто-то не мог и дня прожить в этом жестоком, беспощадном мире. Однажды один врач сказал: не будет у вас детей, покуда вы их не хотите; и оказался прав. Как бы сильно не жаждал её супруг, беря вновь и вновь, верно, отвращение и нежелание видеть собственное потомство Лукреции побеждало — и дети умирали, умирали, умирали. Умирали. — Ты родишь ещё, — пыталась утешить Оттавия. Она — буря. Она — мгла. Она — тьма. Она — Восьмая… Заточившая собственного брата и его жену; она сломала брата, наследника и стала первой женщиной, что встала во главе Вонголы. Беспощадная, злая и… одержимая. Её слова, сказанные в попытке утешить, утешения не принесли — лишь чувство неправильности, словно что-то должно было быть не так. Лукреция не знает, что: она давно утратила свой громкий смех, свои яркие глаза, свой живой… огонь. Она, живой человек, давно гнила заживо; что останется после смерти её? Двенадцатая беременность. Смерть мужа, укрепление власти… Всё больше события проходят мимо Лукреции, а погружения в небытие и собственный разум, возвращаясь к счастливым годам, происходит всё чаще. Яд перестал брать её; вырабатался иммунитет. С подосланными убийцами разбиралась Оттавия, а переломанные ноги давали ясно показать, что никакое падение с лестницы не вызовет выкидыша. «Муж мой мёртв и лишь этот ребёнок — его наследие, его потомок, его кровь и плоть. Так почему же ты столь отчаянно цепляешься за жизнь?» Он не умирал, когда она в небытие воткнула нож в выпуклый живот. Держался за жизнь и сохранял своё хрупкое, но твёрдо стучащее сердечко не смотря ни на что. Почему? Почему ты не выходишь так же, как твои братья и сёстры? Почему так цепляешься… за жизнь? — Ты хочешь жить, — говорит Лукреция, стоя у зеркала. Её живот вздулся, стал таким огромным… Почти так же, как во время пятой и восьмой беременности. — Ты так отчаянно хочешь жить… ха. Пха… ха… хАХАХАХАХАХАХАХА. И впервые за долгое время рассмеялась, поглаживая живот поверх лёгкой ткани. Дитя, тебя не берёт яд. Дитя, тебя не берут убийцы. Дитя… ты хочешь жить? Правда, хочешь? Отчаянно хочешь? И толчок ей по рёбрам был ответом.

(Это было в первый день весны; я была самой красивой, но самой несчастной невестой и женой на свете. Это было в первый день весны, когда ты убил меня, отомстив за своих мёртвых братьев и сестёр).